Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Старый еврей

Шредингерова пехота-1.1. Приложение...

       Любопытные результаты нарисовались по итогам первой части. Лично и персонально каждому не могу ответить по причине нехватки времени (в последнее время я домой только ночевать являюсь), но попробую вкратце сделать это сейчас (может быть, как со временем будет попроще, сделаю нечто большее - как и положено, со ссылками, с историографией и пр.) - ностальгия, знаете ли, откат назад, на много лет, к прежним увлечениям и интересам.
      Главная проблема заключается в том, что, говоря о славянской пехоте раннего Средневековья, необходимо все время иметь в виду, что сам по себе славянский мир в эту эпоху неоднороден, равно неоднородна и его материальная культура и, как следствие, культура военная. Да, Маврикий (псевдо) и его "Стратегикон" - наше все (Прокопий, который Кесарийский - в меньшей степени, поскольку первый - практик, а второй - писатель руками), и за неимением гербовой пишут на простой. Но насколько приложимы данные Маврикия к славянам, гм, тем их "племенам", кои обитали в регионах, весьма удаленных от Подунавья?
      В принципе, здесь на помощь приходит археология, а она показывает, что для ранних славян отнюдь не характерен комплекс вооружения, оптимизированный для ближнего боя. Нет доспехов, нет клинкового оружия. Отдельные находки последних разбросаны территориально и темпорально, причем, что любопытно, зачастую эти находки относятся к периферии славянского мира. А вот здесь-то и появляется на свет перенос и заимствование. Контактируя с другими народами с иной военной культурой (в широком смысле культурой), славяне так или иначе вынуждены перенимать военные и технологические новшества - если желали сохраниться, а не исчезнуть с карты, подобно антам.
      Картина выстраивается весьма любопытная в таком случае - именно на периферии славянского мира,в зоне активных контактов славян с кочевниками и разного рода германцами на востоке, западе и севере, а с византийцами на юге, формируется новая (или новые?) военная традиция, тогда как в глубинных районах сохраняется старая. Однако и в этом случае остается вопрос - а каков был характер этой старой традиции? Одна ли она была для всех славян или же разнилась по регионам, а если и разнилась, то когда и где обозначилась эта разница? В порядке рабочей гипотезы я бы все-таки исходил из того, что изначально основу славянских ополчений составляла легкая пехота, вооруженная метательным оружием - те ми же дротиками и отчасти - простыми луками. В качестве же защиты использовались щиты - вполне возможно, что и ростовые, и тогда напрашивается вывод, что пехотинцы могли действовать парами - щитоносец-копейщик с башнеподобным массивным щитом, а под его прикрытием сражался метатель.

original


      Подобного рода тактика и соответствующее ей оснащение, кстати, не требовали значительных материальных затрат и стоили относительно дешево, да и технологически изготовить наконечники копий или дротиков было проще, нежели отковать хороший меч или даже топор-секиру. Была ли эта раннеславянская пехота ездящей - такой вариант исключит нельзя, но была ли это массовым явлением? Тут все упирается в характер коневодства у ранних славян. Можно ли полагать, что оно было достаточно развито - до такой степени, чтобы славянские ополчения могли позволить себе массово сесть на коней хотя и для простого перемещения? Мне представляется, что вряд ли это носило массовый характер, особенно в лесной зоне. А вот использование плавсредств, пресловутых "моноксилов" представляется более вероятным.
      А во что было дальше, с выходом славян на историческую арену в эпоху Великого Переселения народов - здесь все сложнее. Единая общность распадается, формируются региональные культуры, испытывающие импульсы со стороны своих соседей, традиция подвергается пересмотру, и мы видим это на примере дунайских славян. Нечто похоже происходит, судя по всему, и в других регионах и в другое время. И тот образ легковооруженного славянского пехотинцы, привыкшего к дистанционному бою, который рисует нам византийская традиция, начинает постепенно размываться. И на закате эпохи Великого переселения народов региональные отличия начинают играть более значимую роль, определяя лицо военных традиций в разных местах по разному. И когда речь заходит о "военной революции", принесенной норманнами, о "дружинной" культуре, о смене тактики и пр. - здесь речь идет в первую очередь о Северо-Западе и отчасти Северо-Востоке, так или иначе оказавшихся в орбите циркумбалтийской культурной общности, где "моду" задавали норманны. Последние, кстати, то же не стояли на месте.
      P.S. "Гоплит" - вовсе не обязательно пехотинец в доспехах. Достаточно того, что у него есть копье и большой щит.
      P.P.S. Еще раз подчеркну - формирование "дружинной " культуры связано с запуском процесса выделения элиты и формирования основ ранней государственности. Как в эгалитарном, бедно материально и духовно раннеславянском обществе могла сформироваться такая культура - совершенно непонятно.
      P.Р.Р.S. Тот факт, что славяне завоевали Балканы и побили византийцев, можно трактовать не только и не столько как показатель силы и боеспособности славян, а, напротив, бессилия византийцев.

Басманов_старшой

Про глад

      Третья и последняя часть вбоквела к "Ливонскому" циклу и "Полоцкому" циклу:
       Беда не приходит одна. В справедливости этой народной мудрости в конце 1560-х годов жители Русской земли убедились самым что ни на есть наглядным образом. Жестокий мор, прокатившийся по русским градам и весям, только открыл череду бедствий, обрушившихся на государство и общество в конце 1560-х — начале 1570-х годов. Казалось, сама природа ополчилась на людей и изыскивала всё новые и новые способы истребить их в возможно большем количестве. И надо сказать, в этом она немало преуспела. Вслед за эпидемиями чумы на Русь пришёл великий голод. Совместными усилиями два всадника Апокалипсиса, на бледном и вороном конях, истребили великое множество народа и вмешались в ход Полоцкой войны



      P.S. И снова, как обычно, премного благодарен буду за доброе слово и лайк на Warspot'e после прочтения статьи!

воевода

Смешались в кучу кони, люди...

       Интересно все же сравнивать батальную живопись сер. XVII в. и имевшую место быть двумя столетиями позже:

      1. Жак Куртуа (который Бургиньон). "Кавалерийское сражение у моста".

56


      2. А. Коцебу. "Сражение при Кульме 17 августа 1813 года".

36


Нестор

Особый путь России-2?

      Продолжение предыдущего материала...
      Итак, в предыдущей части сказано было, что устойчивость политической и социальной системы обеспечивалась во многом за счет патернализма и идеи служения государству. Однако в такой системе всегда существовала опасность, что интересы власти и «земли» могут в один прекрасный момент разойтись (к примеру, есть все основания предположить, что на первых порах вступление Москвы в Ливонскую войну 1558-1583 гг. во многом было обусловлено интересами влиятельной новгородской элиты, духовной, чиновничьей и купеческой, но когда война затянулась и вместо ожидаемых доходов стал приносить растущие расходы, растущие день ото дня, в этой среде стала зреть оппозиция политике московских властей, и Иван Грозный беспощадно подавил ростки недовольства вооруженной рукой зимой 1570 г.). И тогда вся система могла пойти враздрай (нечто подобное случилось с Великим княжеством Литовским). В известной степени можно согласиться в известном с мнением британского историка Д. Хоскинга, который, подытоживая результаты участия Русского государства в Ливонской войне, отмечал, что патриархальная социальная структура русского общества времен Ивана Грозного выступила препятствием для мобилизации скудных ресурсов, которыми обладала страна, для победы в этой затянувшейся схватке за доминирование в Восточной Европе и стала в итоге одной из важнейших причине неудачи. На повестку дня перед московскими властями встала проблема модернизации – модернизации, которая, касаясь в первую очередь военной сферы, неизбежно влекла за собой преобразования в политической, экономической и, естественно, социальной сферах.
      При анализе процессов, связанных с этой модернизацией, на наш взгляд, неплохо подходит подходит концепция т.н. «военной революции», выдвинутая шестьдесят лет назад британским историком М. Робертсом. Внедрение в повседневную военную практику пороха и огнестрельного оружия, полагал историк, способствовало не только изменению тактики и стратегии, но и стремительному росту численности армий, резкому удорожанию войны и, как следствие, повлекло за собой радикальную перестройку политических и социальных институтов – на свет появилось «военно-фискальное государство», приспособленное, по словам Н. Хеншелла, для ведения войны и выживанию в жестком мире безжалостной межгосударственной конкуренции. Для России с ее патриархальными политическими и социальными институтами и рыхлой социальной структурой с размытыми, зыбкими границами вступление в процессы, связанные с «военной революцией», неизбежно влекло за собой масштабные не только политические, но и социальные трансформации.
      Первым «звонком», возвестившим о необходимости модернизации, стало Смутное время – старая Московия в начале XVII в. пережила глубочаший кризис, едва не погубивший и страну, и общество. Из опыта Смуты правящей элитой Русского государства было вынесено твердое убеждение необходимости перемен – и перемен прежде всего в военной сфере. Старая военная машина, показавшая свою недостаточную эффективность в годы Ливонской войны, опорочила себя в годы Смуты. Нужно было ее переменять, и хотя этот процесс пришлось отсрочить на полтора десятилетия, в годы Смоленской войны 1632-1634 гг. был получен первый серьезный опыт военных преобразований на новый, европейский лад. Этот опыт лег в основу военных реформ 2-й половины XVII – начала XVIII вв.
      Военные реформы повлекли за собой и остальные. Как оказалось, создание и содержание новой, обученной и вооруженной по последним западноевропейским стандартам армии – дело весьма и весьма дорогостоящее. Необходимость сыскать средства для ее содержания обусловила необходимость перестройки патриархального, патерналистского в своей сути Русского государства в пресловутое «военно-фискальное» государство. В других условиях строительство такого Левиафана, скорее всего, вызвало бы серьезные внутренние потрясения, однако русское общество, воспитанное на идее служения государству, которое воспринималось как некая защитная оболочка, кокон, гарантирующий выживание и сохранение привычных форм бытия и сознания (по словам А.Б. Каменского), в конце концов, после некоторого сопротивления (недаром XVII в., в особенности 2-я его половина, по праву получил название века «бунташного», мятежного!), было вынуждено согласиться с такой трансформацией – перед его глазами все еще стоял печальный образ Смуты.
      Строительство военно-фискального государства неизбежно влекло за собой и масштабные социальные трансформации, сопряженные с изменением социального статуса (и в определенном отношении социальных ролей) всех основных социальных групп или «чинов» Русского государства. Прежде всего, мы видим, что на протяжении столетия идет постепенный процесс сужения сферы участия «земли» в вопросах управления – центральная власть, бюрократия в центре и на местах берет в свои руки все большую и большую власть (процесс объективный, ибо решение все более и более усложняющихся задач, стоящих перед государственным управлением, требуют столь же растущей профессионализации управленческого персонала, который постепенно становится незаменимой и самодовлеющей силой). Фискальный же (и полицейский вместе с ним) интерес требует также и более четкого разграничения прав и обязанностей (точнее, в нашем случае, обязанностей и прав) «чинов»-сословий, при этом характер их «службы» формализуется, вводится в четкие рамки закона (не традиции и обычая!). Эта тенденция четко прослеживается при анализе русского законодательства 2-й половины XVII и последующих столетий.
      Примечательно, что вместе с формализацией «службы» завершается и процесс «замыкания» «чинов» в их узкосословных рамках – постепенно выкристаллизовывается, окостеневает 4-частная структура позднемосковского общества, включавшая в себя отныне четыре «чина»-сословия – «освященной» (клирики), «служилой» (знать, дворянство, военно-бюрократический элемент), «торговой» (купеческо-ремесленный элемент, посадское население) и «земледелательной» (различные категории крестьянства). Что обращает на себя внимание, так этот тот факт, что в самых общих чертах эта структура окажется чрезвычайно устойчивой (очевидно, как наиболее эффективная и соответствующая задачам, стоящим перед военно-фискальным государством) и в общих чертах эта система сохранит свое существование вплоть до начала ХХ в. И связать эту устойчивость, на наш взгляд, можно с тем, что сама социальная система в ходе этой реструктуризации, вызванной потребностями модернизации, оказалась подвергнута определенному упрощению – количество «страт» внутри нее серьезно уменьшилось. При этом нетрудно заметить, что в целом ряде случаев слияние «страт» сопровождалось уравниванием тех слоев, что имели более высокий социальный статус, с теми, статус которых был существенно ниже (судьба российского крестьянства в этом плане наиболее характерна и печальна). При этом, что характерно – хотя в целом социальная мобильность внутри этой системы неуклонно снижается, тем не менее, возможность изменить свой социальный статус в лучшую сторону остается – через посредство военных и бюрократических учреждений (и здесь четко просматривается государственный интерес – власть достаточно легко манипулировала положением «страт», пользуясь тем, что они носили аморфный, размытый характер и, за очень редким исключением, как это было с казачеством и украинными детьми боярскими в начале XVII в., были неспособны осознать себя как некое целое, способное отстаивать свой «интерес»).
      Так или иначе, но есть все основания утверждать, что масштабная модернизация, предпринятая в России во 2-й половине XVII – начале XVIII вв., сопровождалась в известной степени консервацией довольно архаичных социальных институтов, основы которых были заложены еще в эпоху Средневековья, и упрощением социальной структуры общества в целом. И эта ее черта объясняется теми условиями, в которых осуществлялась модернизация. Необходимость ускоренного развития при острой нехватке сил и средств, людских, финансовых и материальных ресурсов, вызванной особенностями географического положения России – на наш взгляд, это одна из важнейших особенностей российской модернизации, во многом предопределившая ее ход и влияние на становление институтов российской государственности и общества.



      Примерно так мне представлялись особенности исторического развития России в раннее Новое время пять лет назад. И вернувшись к этой проблеме сегодня, я, пожалуй, сохранил бы все основные позиции этого текста неизменными (за исключением отдельных нюансов и акцентов, которые, по большому счету, картину не меняют)

Нестор

Особый путь России?

       небольшое такое историческое эссе о России и ее особом пути в "долгом XVI веке" (из старых запасов)
      «Долгий» XVI в. (по аналогии с «Долгим Средневековьем» Ж. Ле Гоффа и «Longue Durée» Ф. Броделя), временные рамки которого можно определить как середина XV в. (падение Константинополя и окончание пресловутой "Столетней войны" можно считать точкой отсчета нового столетия) – середина XVII в. (покорение маньчжурами Китая), по праву может считаться своего рода «осевым временем» для Евразии (впрочем, и не только для нее). Открытие Нового Света вкупе с началом эпохи Великих географических открытий и европейской колониальной экспансии, смещение оси экономической жизни той же Европы из бассейна Средиземного моря на северо-запад, «революция цен» и «военная революция», начавшийся процесс утраты Востоком прежнего мирового лидерства и постепенный переход его к Западу, и многое, многое другое – все это вместе взятое свидетельствовало о том, что «крот истории» ускорил свою работу. Внешними признаками его «работы» могут служить прокатывавшиеся по континенту в течение этого «долгого» столетия волны великих потрясений – политических, экономических, социальных, культурных, самым серьезным образом изменивших облик и континента, и планеты в целом. Религиозные войны во Франции, русская Смута, Джелялийская смута в Турции, Тридцатилетняя война в Священной Римской империи, «Великий мятеж» в Англии, польский «Потоп», падение китайской династии Мин, японская «Сэнгоку дзидай» – это неполный перечень событий, маркировавших проходившие в эти десятилетия процессы смены/оттеснения на второй план общественно-политических, экономических и иных институтов, свойственных эпохе Средневековья, иными, характерными для эпохи Нового времени.
       Переход от Средневековья к Новому времени протекал чрезвычайно болезненно. И хотя гибель Средневековья не сопровождалась столь же масштабными катаклизмами, как, к примеру, падение Античности с его Великим Переселением народов, тем не менее, при даже не слишком внимательном анализе происходивших тогда в любой из стран и регионов Евразии перемен нетрудно убедиться в правоте изречения немодного ныне классика о насилии как повивальной бабке истории. Политическая, экономическая, социальная, культурная – любая трансформация «старого порядка» в некое новое качество сопровождалось в это время именно насилием – внешним, сопряженным порой со вторжением иностранных завоевателей, внутренним, если преобразования проводила сама власть, или комбинированным, если внешнее и внутреннее насилие сочетались порой в самых причудливых формах. И результаты этой трансформации порой приобретали самый неожиданный и характер и оттенок. В этом плане любопытно было бы проанализировать результаты социальной трансформации, произошедшей в России в «длинный» XVI в.
       Возникшее в конце XV в. Русское (Московское) государство на первых порах представляло собой «лоскутное одеяло», собранное из территорий с различным уровнем политического и социально-экономического развития. Эта «лоскутность» неизбежно влекла за собой и зыбкость, размытость границ внутри социальной структуры молодого русского обществ. С одной стороны, это давало определенные преимущества – социальная структура, еще не закостеневшая, гибкая, могла быстро реагировать на изменяющиеся условия, социальные лифты работали достаточно эффективно, да и наличие пусть и незначительно, но различающихся социальных моделей создавало определенный эффект конкуренции и выбора, что до определенного времени было на руку как власти (которая могла выбирать ту модель, которая больше отвечала ее, власти, интересам, особенно если учесть, что и сама власть на первых порах существования Русского государства как никогда далека была от монолита и представляла собой конгломерат группировок – «партий», связанных изнутри территориальными, родственными и патрон-клиентскими связями, и великокняжеская власть выступала по отношению к этим «партиям», представлявшим интересы как светской, так и духовной элит, своего рода верховным арбитром), так и самому обществу (гарантируя ему определенный уровень прав и свобод, унаследованных «от старины», поскольку власть, инкорпорируя в состав «своего» государства, так или иначе, в большей или меньшей степени, должна была, не обладая необходимым административным ресурсом, находить некий компромисс с местными региональными элитами, отражавшими в известной степени интересы наиболее влиятельной части местного населения).
       Могла ли такая рыхлая, не структурированная и не поставленная определенные рамки, юридические и/или иные, организация общества и его институтов (прежде всего политических) успешно функционировать более или менее длительное время? Безусловно, да. Но как долго? Ответ на этот вопрос зависел во многом от того, какой внешнеполитический курс выбрала бы великокняжеская власть, «обработав» интересы как придворных «партий», так и местных, региональных элит и выработав некую среднюю линию, устраивающую наиболее влиятельные и авторитетные группировки. Учитывая, с одной стороны, что «длинный» XVI в., был, по меткому замечанию Р. Маккенни, «веком экспансии» , а с другой стороны, то, что Русское государство возникло на территории, не самой благоприятной с экономической точки зрения (неблагоприятный, по сравнению, предположим, с Западной Европой, климат, чрезвычайная бедность на важнейшие для развития экономики природные ресурсы, прежде всего цветные металлы, малоплодородные почвы, редкое и малочисленное население, к тому же рассеянное по значительной территории), предугадать результат выбора не так уж и сложно. Внешняя экспансия могла дать в руки великокняжеской власти (и тех сил, что за ней стояли и ее поддерживали) необходимые ресурсы – материальные и людские. Но проблема заключалась в том, что к аналогичным выводам о необходимости экспансионистской внешней политики пришли и ближайшие соседи Русского государства – Великое княжество Литовское (включавшее, кстати говоря, территории с населением, этнически, политически, социально и культурно близким к населению Русского государства) и Крымское ханство, правившая в котором династия Гиреев претендовала на восстановление распавшейся в начале XV в. Золотой орды под своим сюзеренитетом. Исход борьбы за доминирование в Восточной Европе между тремя этими конкурентами в конечном итоге зависел от того, чьи политические и социальные институты окажутся более эффективными, способными найти необходимый ответ на вызов (А. Тойнби ) – или, говоря другими словами, обеспечить необходимый уровень мобилизации наличных ресурсов для решения этой сверхзадачи.
       Шансы России в этом соревновании на первых порах казались сомнительными хотя бы по указанной выше причине – бедности и государства, и общества, и отдельных его членов – от великого князя до последнего крестьянина. Недостаточность ресурсов, обуславливала то обстоятельство, что, по словам российского историка Н.Н. Покровского, система управления базировалась на взаимодействии и разделе полномочий между государством и обществом-«землей». Не имея физической возможности контролировать все и вся (как это может показаться при чтении записок некоторых иностранных наблюдателей), центральная власть «делилась» своими полномочиями с «землей», привлекая к решению управленческих задач первичные социальные общности – крестьянские и городские («посадские») общины, корпорации служилых людей по отечеству («города») и пр. И при таком раскладе эти социальные коллективы автоматически оказывались достаточно влиятельными в политическом плане – достаточно влиятельными, чтобы центральная власть не могла не считаться с их мнением (и, забегая вперед, отметим, что есть все основания полагать, что одной из важнейших причин русской Смуты в начале XVII в. стало именно недовольство некоторых таких социальных общностей, в частности, «украинных» детей боярских, своим недостаточно высоким социальным статусом и отстраненностью их корпораций от реального участия в политике и сопряженным с этим участия в распределении доходов и привилегий).
       В известном смысле социально-политическая организация Великого княжества Литовского была сходной с русской, но, как показало дальнейшее развитие событий, вектор развития политической и социальной составляющих в этих двух государства разошелся, и радикально. Почему? Российский историк Ю.Г. Алексеев высказал интересную гипотезу, согласно которой еще с конца XIV в. в Московском княжестве, вокруг которого и сложилось позднее Русское государство, постепенно формируются основы такой системы политической и социальной организации общества и сопряженных с ним институтов (прежде всего государства), которую историк предложил именовать «земско-служилым» государством. Что сплачивало власть в лице великого князя (и его окружение) с «землей» (прежде всего региональными элитами), так одна общая идея служения государству и патернализм, пронизывающий общество сверху донизу...



      To be continued.

Басманов_старшой

Die Traditionen uber Alles?

      Давненько я не обращался к проблеме пресловутой «военной революции», а тут как раз повод появился – у А.Ю. Прокопьева в его последней работе, посвященной Тридцатилетней войне, встретил любопытный пассаж как раз на эту тему.

oAV09v_5Ca8


      Итак, что пишет историк? А вот что – рассматривая Тридцатилетнюю войну как вполне себе традиционный конфликт («Бились за восстановление старого порядка. Война не должна была породить новый уклад. Ее орудия целились в прошлое»), он отмечал, что «до создания постоянных регулярных армий было еще далеко: крупные наемные контингенты стоили дорого, офицерские кадры формировались большей частью старым дворянским ополчением, призыв к вассалам все еще лежал в основе комплектования живой силы».
      Но вот, казалось бы, на этом беспросветном фоне вполне традиционной «старой кухни войны» как будто появился лучик света в темном царстве – «в Нидерландах на исходе XVI в. стараниями Морица Нассау-Оранского развернется большая деятельность по реорганизации вооруженных сил». «Современные историки видят в этом существенный прорыв к новым реалиям», - пишет дальше А.Ю. Прокопьев, но с таким раскладом не соглашается. По его мнению, «реформы Оранских вполне вписываются в давнюю теорию «военной революции» раннего Нового времени», но вместе с тем, полагает исследователь, «сами современники и творцы системы исходили, пожалуй, из другого». Из чего именно (и я, кстати, соглашусь в этом с автором, тем более что такой подход к оценке «оранжевой» «военной революции» мне импонирует сегодня в намного большей степени, чем все остальные с точки зрения комплексного подхода к изучению этого феномена в развитии европейского военного дела раннего Нового времени) исходит А.Ю. Прокопьев? По его мнению, «им (т.е. Морицу и его последователям – Thor) было важно опереться не на нечто принципиально новое, а на традицию, только еще более давнюю, чем доблесть и мощь испанских терций дворянского ополчения». Что же послужило образцом для Морица – так это давно не секрет, ибо эту традицию, продолжает историк, Мориц и его единомышленники «сыскали в античности, в боевых порядках римских легионов и в античной модели воспитания воина и патриота».
      Тут, правда, есть нюанс. П.Ю. Прокопьев пишет о том, что «свою роль, бесспорно, сыграли ренессансные (ага, Макиавелли вам в помощь и его опыт воссоздания армии из граждан-патриотов – Thor) и позднегуманистические воззрения теоретиков, хорошо знакомых с античным наследием, усердно штудировавших трактаты об обществе и войне (и на основании этого штудирования выстраивавших виртуальные, имевшие весьма отдаленное отношение к античным реалиям, представления о римской или греческой военной традициям – Thor)…».
      Как результат, подытоживает свои наблюдения А.Ю. Прокопьев, «одна традиция лишь вытеснялась другой, не менее славной и древней и не менее добродетельной. Военные победы убеждали в своей правоте», хотя, как показал опыт равно как и 80-летней войны, и Тридцатилетней войны, в конечном итоге успех определялся качеством личного состава и искусством полководцев.

      Sic, так-скать, gloria и прочая mundi transit... Мориц Оранский на смертном одре.

640px-Stadhouder_prins_Maurits_op_zijn_praalbed_Rijksmuseum_SK-A-446


      P.S. Эти наблюдения хорошо укладываются в концепцию Э. Тоффлера об «обществах первой волны» - обществах аграрных, деревенских и весьма консервативных, и К. Леви-Стросса об обществах «холодных» и «горячих». А что ни говори, но западноевропейское общество позднего Средневековья – раннего Нового времени было сугубо аграрным и «холодным», невосприимчивым в «новинам» и придерживавшимся твердого убеждения относительно того, что старина лучше новины уже потому, что она старина, а чем она старее, тем она лучше. А что может быть лучше в данном случае, чем римская «старина», тем более вознесенная на пьедестал трудами гуманистов эпохи Ренессанса?

Иван Грозный

Dura lex sed lex...

      Лето 7059 года (а по нашему летоисчислению – 1551-го). В Москву прбывает ногайское посольство. Бий Юсуф пишет Ивану IV, что у негоб у Ивана, сидит под стражей мурза Аллахкуват, вельми дело любезный его биеву сердцу. «Коли уж еси нам друг, - продолжал Юсуф, - зачем жо его нам не дал еси, коли подружився чего попросят, и за то друг другу хто стоит?».
      Иван IV еще не Грозный), отписывал в ответ Юсуфу, что де «Аллахкуват приходил ис Крыма на наши украины (на Мещеру – Thor) войною, и наши воеводы ево, изымав, к нам привели». И далее царь сообщал бию, что «в нашем государстве ныне обычай таков, которой на наши украины войной ни придет, и тотт жив не будет». А все потому, что, пояснял дальше Иван непонятливому бию, что «сам себе то розсуди, который недруг недружбу делает и землю пустошит, тому живот на что давати. И ты б вперед о мертвых не писал». И подытожил – как отрезал: «А которые люди не на войне попадут в нашу землю, и мы вам за тех не стоим». Выходит, что Иван прямо и недвусмысленно указал Юсуфу – война войной, а разбойничий набег – разбоем, и разбойникам живот давать не за что, и быть им впредь казненным за их злодейства безо всякой жалости и снисхожденья, невзирая на степень голубизны крови и связи.
      В том же духе было выдержано и послание ответное Ивана брату Юсуфа Исмаилу (будущему бию), который тоже просил за Аллахкувата – приходи де Аллахкуват из Крыма войной на государеву украину, и ныне его, Аллахкувата, в животе нет, потому как «которой недруг недружбу делает и землю пустошит, тому живот на что давати».
      Однако очень уж у Юсуфа душа болелал за Аллахкувата. И вот осенью того же года в Мо сквву приезжает новое посольство, и Юсуф пишет Ивану, что де дошли до него вести, что Аллахкуват жив, и потому «толко со мною похочешь быти в братстве, и ты по родству нашему брата нашего Аллахкуват мирзу мне отдай», «однолично иис поиманья его выпусти и отпусти».
      Раздраженный упорством Юсуфа, Иван отписывал ему в январе 1552 г., «что еси писал к нам о Аллахкувате, и мы к тебе и не одинова писывали, что Аллахкуват умер», почему «о мертвом что уж и писати, а безлепичным речем чему потакати?». И еще раз царь повторил свое прошлое слово: «Наше тебе слово то: хто, на наши украины войной пришед, в руки нам попадет, и тому живота не будет. Так бы еси ведал», забив тем самым последний гвоздь в гроб злосчастного Аллахкувата, которого незнание закона не избавило от ответственности за содеянное и который так и не понял, что война – это дело благородное, а вот набег – обычный разбой и воровское дело. И закон велит разбойнику и татю живота не давати, какими бы благородными мотивами этот тать и разбойник не руководствовался...

e2ILUCc4tdM


Собака Калин-царь

Эта нога у кого надо нога...



       Вспомнил эту бессмертную сцену и фразу, читая у П. Кеннеди в его "Взлетах и падениях великих держав" (дорого яичко ко Христову дню - так и эта книга была актуальна три десятка лет назад, а сейчас она представляет в значительной степени чисто историографический интерес) о том, что при Кромвеле "даже беспрецедентно высокий уровень сбора налогов не покрывал всех расходов страны. Затраты правительства "в четыре раза (разрядка моя - Thor) превышали те, что считались просто немыслимыми при Карле I" до Английской революции...
      В четыре, Карл, в целых четыре раза превышали немыслимые при Карле I расходы! Карл, между прочим, заплатил за свои законные требования ("мы ежедневно видим, что в парламенте (каковой ни что иное, как главный суд короля и его вассалов) законы лишь испрашиваются подданными короля, но им только издаются по их предложению и по их совету. Действительно, король издает ежедневно статуты и ордонансы, подкрепляя их теми наказаниями, которые он считает подходящими, без какого- либо участия парламента или сословий; в то же время не во власти парламента издание какого-либо закона или статута без того, чтобы королевский скипетр не прикоснулся к нему, сообщая ему законную силу... И как представляется очевидным, что король является верховным властителем над всей страною, точно так же он является господином над всяким лицом, которое в ней обитает, имея право жизни и смерти над каждым из обитателей. Ведь хотя справедливый правитель и не станет отнимать жизнь у кого-либо из своих подданных без ясного указания закона, однако законы, в силу которых эта жизнь отнимается, изданы им самим или его предшественниками") головой, будучи сделан "виновником, творцом и продолжателем указанной противоестественной, жестокой и кровавой войны и тем самым он виновен в государственной измене, убийствах, грабежах, пожарах, насилиях, опустошениях, во вреде и несчастьях нации, совершенных, предпринятых и причиненных в названную войну". Но то был король, который чтил закон и старое доброе право (сиречь традицию.), а это - это "нога та у кого надо нога", ей можно то, что было немыслимо при Карле...

oliver-cromwell-opening-the-coffin-of-charles-i-hippolyte-delaroche


могучий Нао

Чудо-юдо беззаконное...

Иван Грозный

Царь и его народ...

      В исторической драме русского поэта, писателя и драматурга А.С. Пушкина «Борис Годунов», повествующей о начале Смутного времени в Русском государстве начала XVII в., есть примечательный диалог между воеводой юного царя Федора Годунова Петром Басмановым и сторонником Лжедмитрия I Гаврилой Пушкиным. Басманов в разговоре с Пушкиным заявил, что власть Годунова незыблема, поскольку на его стороне войско. Ответом воеводе стали следующие слова, произнесенные Пушкиным: «Но знаешь ли, чем сильны мы, Басманов? Не войском, нет, не польскою помогою, А мнением; да! Мнением народным. Димитрия ты помнишь торжество И мирные его завоеванья, Когда везде без выстрела ему послушные сдавались города. А воевод упрямых чернь вязала? Ты видел сам, охотно ль ваши рати Сражались с ним…».

Collapse )