Злой гений? Козел отпущения? Окончание печальной повести...
Продолжим печальную повесть о «Белевщине». Итак, Улуг-Мухаммед окопался под Белевом. В Москве, получив известие об этом, призадумались. Как писал А.А. Зимин, «Белев находился в верховьях Оки среди других княжеств, состоявших в вассальных отношениях с Литвой. Однако белевские князья стремились сохранить и свои старинные связи с Москвой, рассчитывая найти в ней поддержку и против набегов ордынских царей, и против усиливающегося нажима литовских великих князей. Ситуация в районе Белева была небезразлична Василию II еще и в силу важности для Москвы этого района как в стратегическом отношении (Белев прикрывал русские границы на юге), так и в экономическом (Ока была важнейшей для нее торговой артерией)». В принципе, этим можно и согласиться, но вот с чем я не согласен, так это с тем, что, как писал историк, «узнав о намерении Улу-Мухаммеда обосноваться в районе Белева, Василий Васильевич поспешил сорвать эти планы». Если честно, то для меня это утверждение выглядит (исходя из последующего хода событий) сомнительным и ничем не подтвержденным.
Карта региона, подготовленная покойным (увы) В. Темушевым:
Поясню, о чем речь. На мой взгляд, полагать, что Василий в 1437 г. был самовластцем, было, м-м-м, некоторым преувеличением. Одолев Василия Косого, он, как отмечал сам же Зимин, был вынужден поделиться не только землями, но и, очевидно, властью, со своими союзниками – тем же Шемякой, его братом Дмитрием Красным, Иваном и Михаилом Андревичами. Нет, конечно, в докончаньях, подписанных высокими договаривающимися сторонами после победы над Косым, Юрьевичи и Андреевичи признали Васильича своим «старшим» братом, а себя – его братьями «молодшими». Но значит ли это, что они полностью оказались в воле «старейшего» брата? По-моему, нет. Лишний союзник и противовес своим ненадежным «молодшим» братьям Василию сейчас был ой как нужен. И почему бы Улуг-Мухаммеду им не стать? Людей с ним, может, и немного (Казанский летописец называет число в 3 тыс., но это ненадежный источник), но случись что, каждый боец будет не лишним. И ктому же Василий обязан едва ли не всем Улуг-Мухаммеду – ведь не прошло и десяти лет с тех пор, как происками Всеволожского Улуг-Мухаммед склонился к тому, чтобы выдать ярлык на великое княжение Василию, а не его дяде Юрию. И тут воспоминание об оказанной немалой услуге очень даже могло быть в руку и Улуг-Мухаммеду, и Васильичу (неужто «царь» не напомнил об этом московскому князю, обосновавшись на зимовку в Белеве? Быть такого не может!).
Одним словом, бездомный «царь» мог бы стать ценным союзником Василия в новом раунде борьбы с Юрьевичами, а в том, что он воспоследует, думаю, никто в Москве не сомневался. И потому не с руки было Васильевичу гнобить Улуг-Мухаммеда (и если сам великий князь об этом не догадался, то ему могли подсказать эту идею его советники-бояре).
Н. Петров. Улуг-Мухаммед перед Белевым:
Однако точно также не испытали особого восторга, узнав о предприятии «царя», Юрьевичи. Шемяка, как и его двоюродный брат, не забыл, кто лишил его отца, а, значит и его, московского стола. Не забыл Шемяка и ослепления брата Василия, и, мнится мне, что, прикидывая так и этак, какие ему лично могут последовать выгоды и невыгоды от появления «царя» на окраинах московских земель, Юрьевич не мог не понимать, что уж ему-то такое «счастье» точно не надобно. И видится мне картина маслом – в светлице в великокняжеском тереме в московском кремле сидят братья («князь великий здумав з братиею») за круглым столом и бурно этак обсуждают – что делать, как поступить в этой ситуации, дать ли Улуг-Мухаммеду шанс или же наклонить хана, воспользовавшись его беспомощным (как казалось) положением? Василий робко пытается вставить словечко в защиту своего благодетеля, а Юрьевичи, в особенности старшой, при молчаливой поддержке Андреевичей, наседают на него, размахивают руками, кричат наперебой – мол, негоже нам, сыновьям великого татаробойцы, глядеть, как этот гололобый пасется в русских землях, не дадим поганцу ни пяди нашей земли, побьем волчину позорного, отомстим ему за слезы вдов и детей, постоим за церкви, за веру православную и за християньство, есть еще у нас порох в пороховницах и сабли не притупились еще… Одним словом, родственные посиделки закончились так, как и должны были закончиться – Василий спасовал и нехотя согласился с настаивавшими на своем Юрьевичами и Андреевичами, желавшими и рыбку съесть, и поразмяться на свежем морозном воздухе, погонять застоявшуюся кровь, прогулявшись с карательной экспедицией до Белева и обратно (ну и Василий должен был поиметь хоть какой-то, но профит – братцы на время от него отстанут, насытятся татарской кровью, да и победа над татарами будет им стоит недешево – татары задешево жизнь не продадут, оно и ладно выйдет, все ж таки сила братьев поменеет). Такое вот нежданное путешествие вышло, так сказать.
Генуэзская монета из Кафы, отчеканенная при Улуг-Мухаммеде:
И, похоже, что Протасьич сыграл в этих событиях не последнюю роль. Улуг-Мухаммед, как я писал прежде, был его благодетелем, отношения воеводы с московским князем были также неплохие, и, если честно, то мнится мне, что «царь», засев в Белеве, или до того, и сразу после – но непременно должен был связаться с мценским воеводой (а именно так титулуют его северные русские летописи в рассказе о «Белевщине»). И, естественно, что Григорий должен был вступить в переписку с Васильичем относительно своего нового соседа, соорудив канал связи между Москвой, Белевом и Мценском. Похоже, что в тайных переговорах между Улуг-Мухаммедом и Василием II Протасьич был посредником (и если его дети уже к тому времени находились на Москве, то это тем более вероятно). Кстати, обращает на себя внимание тот факт, что в летописях, связанных так или иначе с Москвой (Никаноровская, Вологодско-Пермская, Типографская, Ермолинская, Симеоновская, московские летописные своды 2-й пол. XV в., Никоновская летопись) о роли Протасьича в «Белевщине» не сказано ни слова, и о том, как он «отличился», мы знаем из северных летописей. К чему бы это?
Тем временем Юрьевичи и Андреевичи во главе немалой рати (Казанский летописец, безбожно преувеличивая, пишет о 40 тыс. ратных людей) отправились на «полювание» (кстати, сам великий князь в поход не пошел – sic!). По дороге они и их ратники немало пошалили, как писал летописец, «все пограбиша у своего же православного христьянства, и мучаху людей из добытка, и животину бьющее, назад себе отсылаху, а ни с чим же разойдяхуся, все грабяху и неподобная и скверная деяху». А и вправду, чего с ними, с черными мужиками, церемониться (тем более что такое поведение, судя по всему, было в норме в те времена)?
Дальнейшие события по дням детально расписаны в летописях. 2 декабря 1437 г. князья во главе своих многочисленных, «аки борове» (в смысле не свиньи-боровы, а густой лес – кхе-кхе), полков, подступили к ледяной избушке зайки-Мухаммеда – тук-тук, кто в тереме живет, выходи! «Царь убоявся, видев многое множество полков русскых, начат даватися во всю волю князем русскым». Но не за этим же пришли братья-герои, чтоб с бусурманином договариваться? «На утри же исполчившися русстии полци поидоша к городу, и татаровя же выидоша противу им», и, поскольку Улуг-Мухаммеду и его нукерм терять было нечего, дрались они с яростью обреченных – «бысть им бой силен».
Ну, примерно вот так все и выглядело - ворота:
а это тук-тук:
хан пирует с зятьями и князьями:
от ворот к хану бежит нукер
реакция хана на новость:
сеча зла:
ну а это, типа, переговоры:
а это, типа, на что рассчитывали Юрьевичи с Андреевичами:
Однако сила и солому ломит, татары были побиты, «поможе Бог христьяном, побиша татар много, зятя царева убиша (уж не Aйдарa ли? Thor) и князей много и татар и в город вгониша их». Правда, здесь нукеры «царя» сумели перестроиться и контратаковать, так что русские были вынуждены отступить, потеряв убитыми князя Петра Кузьминского и воеводу Семена Волынца. 4 декабря переговоры возобновились вновь, и Улуг-Мухаммед был готов пойти чуть ли не любые уступки: «Царево слово к вам, даю вам сына своего Мамутека, а князи своих детей дают вам в заклад на том, даст мне Бог, буду на царстве и доколе буду жив, дотоля ми земли Русскые стеричь, а по выходы ми не посылати, ни по иное ни по что». И, похоже, что тут в переговоры вступает Григорий Протасьев, от имени великого князя «учал царю норовити, а воиводам веилкого князя говорити так: «Князь великий прислал ко мне, битися с царем не велел, а велел миритися, а полки роспустити».
Однако, складывается впечатление, что и вмешательство в переговоры мценского воеводы не привело к желаемому результату. Да и то правда – во-первых, кто он такой, этот Протасьич, чтобы им, князьям, указывать, как и что делать, да и вообще, мы тут власть, а Василей сидит в Москве – ну и пусть себе сидит, его это дело уже никак не касается! Кстати, а, может, Василий и не особо настаивал на выполнении своих требований, неподкрепленных к тому же реальной силой? Свой долг пред «царем» он вроде бы выполнил, совесть его чиста, ну а дальше – как Бог рассудит, пускай так и будет? В общем, темная выходит история.
Схема Белевского сражения (утащена отсюда. Там же, на том сайте, и статья о битве):
Между тем, судя по всему, полагая победу в своих руках (Улуг-Мухаммел идет на все и новые и новые уступки, чуть ли не сам шею под ярмо подставляет), князья и воеводы расслабились («учали слабети». Боюсь, что камрад nicoljaus будет на меня гневаться, но мамой клянусь, не знаю я иного способа для коренного русака «расслабиться» после тяжелого трудового дня, кроме как предаться обильным возлияниям!). Хан же так не думал. После того, как его предложения были отвергнуты, ему не оставалось ничего, как пойти ва-банк, что он и сделал, ранним утром 5 декабря, когда, воспользовавшись опустившимся туманом, незаметно покинул свою ледяную избушку и внезапно атаковав русский лагерь. « И гордости ради множества грех опусти Бог на нас, худое оное малое безбожное воинеств одолеша тмочисленым полъком нашим, яко неправедне хотящим и преже гудящим… Тогда убиша князей множество и бояр, а князи отбегоша в мале дружиен»…
И теперь напоследок вопрос – к «Степенной книге» сказано, что воевода мценский отъехал на Москву по велению великого князя. Ежели Протасьич предатель и злой гений, то за что ему такая награда? Не иначе, как за верную службу великому князю? И кого, в таком случае, предал (и предавал ли вообще) воевода? Васлия? Нив коем разе, ведь вышло не совсем так, как хотел великий князь, но лучше, чем могло бы быть! Улуг-Мухаммеда? Ни в коем разе – хан разбил русские полки, несмотря на их численное превосходство! Юрьевичей? Так им Протасьич служить не нанимался! Ну а то, что в 1439 г. воевода был ослеплен по приказу Василия II, так это как раз тот случай, когда нужно было найти козла отпущения за погром, учиненный Улуг-Мухаммедом в окрестностях Москвы. Тут Протасьичу припомнили и дружбу с ханом, и его участие в переговорах под Белевом – на него повесили всех собак, а Василий решил не спорить с братцами и с москвичами, отдав им воеводу на съедение (кстати, Протасьич еще легко отделался – а ведь его и казнить могли без особых проблем – за чужаком никто не стоял, и то, что его только ослепили, можно считать милостью. И, похоже, что Василий сумел отстоять жизнь своему слуге, добившись такого наказания)…
Вот такая вышла история…
P.S. Примечательно, что Григория Протасьева считал в своих предках Чаадаев – да-да-да, тот самый Чаадаев, официальный сумасшедший времен Николая Павловича…
Карта региона, подготовленная покойным (увы) В. Темушевым:
Поясню, о чем речь. На мой взгляд, полагать, что Василий в 1437 г. был самовластцем, было, м-м-м, некоторым преувеличением. Одолев Василия Косого, он, как отмечал сам же Зимин, был вынужден поделиться не только землями, но и, очевидно, властью, со своими союзниками – тем же Шемякой, его братом Дмитрием Красным, Иваном и Михаилом Андревичами. Нет, конечно, в докончаньях, подписанных высокими договаривающимися сторонами после победы над Косым, Юрьевичи и Андреевичи признали Васильича своим «старшим» братом, а себя – его братьями «молодшими». Но значит ли это, что они полностью оказались в воле «старейшего» брата? По-моему, нет. Лишний союзник и противовес своим ненадежным «молодшим» братьям Василию сейчас был ой как нужен. И почему бы Улуг-Мухаммеду им не стать? Людей с ним, может, и немного (Казанский летописец называет число в 3 тыс., но это ненадежный источник), но случись что, каждый боец будет не лишним. И ктому же Василий обязан едва ли не всем Улуг-Мухаммеду – ведь не прошло и десяти лет с тех пор, как происками Всеволожского Улуг-Мухаммед склонился к тому, чтобы выдать ярлык на великое княжение Василию, а не его дяде Юрию. И тут воспоминание об оказанной немалой услуге очень даже могло быть в руку и Улуг-Мухаммеду, и Васильичу (неужто «царь» не напомнил об этом московскому князю, обосновавшись на зимовку в Белеве? Быть такого не может!).
Одним словом, бездомный «царь» мог бы стать ценным союзником Василия в новом раунде борьбы с Юрьевичами, а в том, что он воспоследует, думаю, никто в Москве не сомневался. И потому не с руки было Васильевичу гнобить Улуг-Мухаммеда (и если сам великий князь об этом не догадался, то ему могли подсказать эту идею его советники-бояре).
Н. Петров. Улуг-Мухаммед перед Белевым:
Однако точно также не испытали особого восторга, узнав о предприятии «царя», Юрьевичи. Шемяка, как и его двоюродный брат, не забыл, кто лишил его отца, а, значит и его, московского стола. Не забыл Шемяка и ослепления брата Василия, и, мнится мне, что, прикидывая так и этак, какие ему лично могут последовать выгоды и невыгоды от появления «царя» на окраинах московских земель, Юрьевич не мог не понимать, что уж ему-то такое «счастье» точно не надобно. И видится мне картина маслом – в светлице в великокняжеском тереме в московском кремле сидят братья («князь великий здумав з братиею») за круглым столом и бурно этак обсуждают – что делать, как поступить в этой ситуации, дать ли Улуг-Мухаммеду шанс или же наклонить хана, воспользовавшись его беспомощным (как казалось) положением? Василий робко пытается вставить словечко в защиту своего благодетеля, а Юрьевичи, в особенности старшой, при молчаливой поддержке Андреевичей, наседают на него, размахивают руками, кричат наперебой – мол, негоже нам, сыновьям великого татаробойцы, глядеть, как этот гололобый пасется в русских землях, не дадим поганцу ни пяди нашей земли, побьем волчину позорного, отомстим ему за слезы вдов и детей, постоим за церкви, за веру православную и за християньство, есть еще у нас порох в пороховницах и сабли не притупились еще… Одним словом, родственные посиделки закончились так, как и должны были закончиться – Василий спасовал и нехотя согласился с настаивавшими на своем Юрьевичами и Андреевичами, желавшими и рыбку съесть, и поразмяться на свежем морозном воздухе, погонять застоявшуюся кровь, прогулявшись с карательной экспедицией до Белева и обратно (ну и Василий должен был поиметь хоть какой-то, но профит – братцы на время от него отстанут, насытятся татарской кровью, да и победа над татарами будет им стоит недешево – татары задешево жизнь не продадут, оно и ладно выйдет, все ж таки сила братьев поменеет). Такое вот нежданное путешествие вышло, так сказать.
Генуэзская монета из Кафы, отчеканенная при Улуг-Мухаммеде:
И, похоже, что Протасьич сыграл в этих событиях не последнюю роль. Улуг-Мухаммед, как я писал прежде, был его благодетелем, отношения воеводы с московским князем были также неплохие, и, если честно, то мнится мне, что «царь», засев в Белеве, или до того, и сразу после – но непременно должен был связаться с мценским воеводой (а именно так титулуют его северные русские летописи в рассказе о «Белевщине»). И, естественно, что Григорий должен был вступить в переписку с Васильичем относительно своего нового соседа, соорудив канал связи между Москвой, Белевом и Мценском. Похоже, что в тайных переговорах между Улуг-Мухаммедом и Василием II Протасьич был посредником (и если его дети уже к тому времени находились на Москве, то это тем более вероятно). Кстати, обращает на себя внимание тот факт, что в летописях, связанных так или иначе с Москвой (Никаноровская, Вологодско-Пермская, Типографская, Ермолинская, Симеоновская, московские летописные своды 2-й пол. XV в., Никоновская летопись) о роли Протасьича в «Белевщине» не сказано ни слова, и о том, как он «отличился», мы знаем из северных летописей. К чему бы это?
Тем временем Юрьевичи и Андреевичи во главе немалой рати (Казанский летописец, безбожно преувеличивая, пишет о 40 тыс. ратных людей) отправились на «полювание» (кстати, сам великий князь в поход не пошел – sic!). По дороге они и их ратники немало пошалили, как писал летописец, «все пограбиша у своего же православного христьянства, и мучаху людей из добытка, и животину бьющее, назад себе отсылаху, а ни с чим же разойдяхуся, все грабяху и неподобная и скверная деяху». А и вправду, чего с ними, с черными мужиками, церемониться (тем более что такое поведение, судя по всему, было в норме в те времена)?
Дальнейшие события по дням детально расписаны в летописях. 2 декабря 1437 г. князья во главе своих многочисленных, «аки борове» (в смысле не свиньи-боровы, а густой лес – кхе-кхе), полков, подступили к ледяной избушке зайки-Мухаммеда – тук-тук, кто в тереме живет, выходи! «Царь убоявся, видев многое множество полков русскых, начат даватися во всю волю князем русскым». Но не за этим же пришли братья-герои, чтоб с бусурманином договариваться? «На утри же исполчившися русстии полци поидоша к городу, и татаровя же выидоша противу им», и, поскольку Улуг-Мухаммеду и его нукерм терять было нечего, дрались они с яростью обреченных – «бысть им бой силен».
Ну, примерно вот так все и выглядело - ворота:
а это тук-тук:
хан пирует с зятьями и князьями:
от ворот к хану бежит нукер
реакция хана на новость:
сеча зла:
ну а это, типа, переговоры:
а это, типа, на что рассчитывали Юрьевичи с Андреевичами:
Однако сила и солому ломит, татары были побиты, «поможе Бог христьяном, побиша татар много, зятя царева убиша (уж не Aйдарa ли? Thor) и князей много и татар и в город вгониша их». Правда, здесь нукеры «царя» сумели перестроиться и контратаковать, так что русские были вынуждены отступить, потеряв убитыми князя Петра Кузьминского и воеводу Семена Волынца. 4 декабря переговоры возобновились вновь, и Улуг-Мухаммед был готов пойти чуть ли не любые уступки: «Царево слово к вам, даю вам сына своего Мамутека, а князи своих детей дают вам в заклад на том, даст мне Бог, буду на царстве и доколе буду жив, дотоля ми земли Русскые стеричь, а по выходы ми не посылати, ни по иное ни по что». И, похоже, что тут в переговоры вступает Григорий Протасьев, от имени великого князя «учал царю норовити, а воиводам веилкого князя говорити так: «Князь великий прислал ко мне, битися с царем не велел, а велел миритися, а полки роспустити».
Однако, складывается впечатление, что и вмешательство в переговоры мценского воеводы не привело к желаемому результату. Да и то правда – во-первых, кто он такой, этот Протасьич, чтобы им, князьям, указывать, как и что делать, да и вообще, мы тут власть, а Василей сидит в Москве – ну и пусть себе сидит, его это дело уже никак не касается! Кстати, а, может, Василий и не особо настаивал на выполнении своих требований, неподкрепленных к тому же реальной силой? Свой долг пред «царем» он вроде бы выполнил, совесть его чиста, ну а дальше – как Бог рассудит, пускай так и будет? В общем, темная выходит история.
Схема Белевского сражения (утащена отсюда. Там же, на том сайте, и статья о битве):
Между тем, судя по всему, полагая победу в своих руках (Улуг-Мухаммел идет на все и новые и новые уступки, чуть ли не сам шею под ярмо подставляет), князья и воеводы расслабились («учали слабети». Боюсь, что камрад nicoljaus будет на меня гневаться, но мамой клянусь, не знаю я иного способа для коренного русака «расслабиться» после тяжелого трудового дня, кроме как предаться обильным возлияниям!). Хан же так не думал. После того, как его предложения были отвергнуты, ему не оставалось ничего, как пойти ва-банк, что он и сделал, ранним утром 5 декабря, когда, воспользовавшись опустившимся туманом, незаметно покинул свою ледяную избушку и внезапно атаковав русский лагерь. « И гордости ради множества грех опусти Бог на нас, худое оное малое безбожное воинеств одолеша тмочисленым полъком нашим, яко неправедне хотящим и преже гудящим… Тогда убиша князей множество и бояр, а князи отбегоша в мале дружиен»…
И теперь напоследок вопрос – к «Степенной книге» сказано, что воевода мценский отъехал на Москву по велению великого князя. Ежели Протасьич предатель и злой гений, то за что ему такая награда? Не иначе, как за верную службу великому князю? И кого, в таком случае, предал (и предавал ли вообще) воевода? Васлия? Нив коем разе, ведь вышло не совсем так, как хотел великий князь, но лучше, чем могло бы быть! Улуг-Мухаммеда? Ни в коем разе – хан разбил русские полки, несмотря на их численное превосходство! Юрьевичей? Так им Протасьич служить не нанимался! Ну а то, что в 1439 г. воевода был ослеплен по приказу Василия II, так это как раз тот случай, когда нужно было найти козла отпущения за погром, учиненный Улуг-Мухаммедом в окрестностях Москвы. Тут Протасьичу припомнили и дружбу с ханом, и его участие в переговорах под Белевом – на него повесили всех собак, а Василий решил не спорить с братцами и с москвичами, отдав им воеводу на съедение (кстати, Протасьич еще легко отделался – а ведь его и казнить могли без особых проблем – за чужаком никто не стоял, и то, что его только ослепили, можно считать милостью. И, похоже, что Василий сумел отстоять жизнь своему слуге, добившись такого наказания)…
Вот такая вышла история…
P.S. Примечательно, что Григория Протасьева считал в своих предках Чаадаев – да-да-да, тот самый Чаадаев, официальный сумасшедший времен Николая Павловича…