Беги, кролик, беги...
Вернемся после перепоста к оригинальному материалу и таки завершим растянувшуюся на много недель повесть (нет ее печальнее) о Тимохе Тетерине...
Надо полагать, что для столь энергичного и деятельного служаки (слова лихого поэта-гусара Д. Давыдова о том, что «…полусолдат Тот, у кого есть печь с лежанкой, Жена, полдюжины ребят, Да щи, да чарка с запеканкой!», явно не про Тимофея Тетерина! Про него другие – «Я люблю кровавый бой, Я рожден для службы царской! Сабля, водка, конь гусарской, с вами век мне золотой!»), пострижение в монахи было сильнейшим ударом. Ведь он был еще не старый (а было ему тогда около 30 или чуть больше лет), и что ожидало его теперь – прозябание и, по существу, медленная смерть вдали от боевых друзей, от «золотого века»? Могла ли бурная натура стрелецкого головы принять такую судьбу? Конечно же, нет! И новоиспеченный инок Тихон решил рискнуть – пан или пропал, чем такая жизнь, лучше смерть, если его замысел не удастся. Верный слуга Тетерина, некто Поздячко, сумел связаться со старым товарищем и сослуживцем Тимофея, Андреем Кашкаровым, с которым наш герой бок о бок несколько лет служил «службу государеву цареву зимнюю и летнюю, полевую и береговую, и посылошную». Кашкаров, видимо, начальствовавший над стрельцами в том же Юрьеве (или каком-либо другом ливонском городке), остался верен старой службе и сумел организовать побег Тимофея в Литву. Об этом свидетельствует сыскное дело «Ондрея Кашкарова да Тимохина человека Поздячка, что они Тимохиным побегом промышляли», хранившееся во все том же царском архиве.
С побега в Литву, который состоялся, по мнению большинства историков, летом 1564 г., начался новый, последний и, пожалуй, едва ли не самый темный этап в жизни Тимофея Тетерина. Передавая слухи, немецкий авантюрист Г. Штаден писал, что Тетерин, ein hackenschüzen heupttman, «в камилавке явился к королю (Сигизмунду II Августу – Thor)…». И, надо полагать, король Польши и великий князь литовский немало обрадовался этому событию – как-никак, а бравый стрелецкий голова вряд ли был персоной, о которой при дворе Сигизмунда ничего не слышали. Следы того фурора, который произвел явившийся на королевский прием в монашеском одеянии экс-стрелецкий голова и теперь уже бывший инок, как раз и зафиксировал Штаден.
Сигизмунд II, новый сюзерен Тимохи
Карьера Тимофея Тетерина, как отмечал изучавший «литовский» этап его биографии К.Ю. Ерусалимский, развивалась, судя по всему, вполне успешно. «Дворянин его королевской милости» сумел войти в доверие сперва Сигизмунда II, затем Стефана Батория и сохранить королевское расположение и при Сигизмунде III. Служба новым сеньорам была ими высоко оценена – Тимофей стал богатым землевладельцем Упитского повета, не считая иных земельных владений, пожалованных ему Сигизмундом II. При этом, что характерно, в начале 1585 г. бывший стрелецкий голова был поименован минским кастеляном и упитским державцей Я.Я. Глебовичем «добрым» человеком и «заслужоным» слугою Речи Посполитой, а спустя 4 года его несовершеннолетние дети, Федор и Тимофей (родившиеся уже в Литве, где Тимофей женился вскоре после своего побега), получили право наследования полученных их отцом по королевской милости земель. Эти расположение и право передать пожалования по наследству были завоеваны Тетериным не только самим фактом побега, но и верной службой польско-литовским монархам и пером, и мечом. Так, в 1571 г., возвращаясь из Литвы, русские послы, «князь Григорей Мещерской со товарищи», привезли «подлинной список литовских вестей», в котором, помимо всего прочего, о «государском изменнике» Тимохе Тетерине говорилось, что де ему и его товарищам А.Ф. Кашкарову и Х. Валуеву «именьишка подаваны от вифлянские границы, а приезжи к старосте жемотцкому и на службу с ним ходят». И, судя по размерам пожалованных Сигизмундом Тетерину земельных владений (около 1-й тыс. дес. земли только в Упитском повете), «выправовати на службу военную» новоиспеченный «дворянин его королевской милости» должен был с немалым отрядом своих людей.
Правда, отметим, что конкретных сведений о военной службе Тетерина Сигизмунду и его преемникам сохранилось немного. Так, Иван Грозный в своем послании Стефану Баторию в 1581 г. писал, что король в 1579 г. явился под Полоцк «со многими землями и с нашими израдцами, с Курбским и з Заболоцким и с Тетериным и с ыными нашими израдцами ратью». И участие Тетерина в Полоцкой кампании 1579 г. Стефан подтвердил в ответной грамоте царю. Однако намного большую известность получил другой эпизод с его участием, произошедший во время продолжавшейся Ливонской войны и запомнившийся своей дерзостью и лихостью и русским, и иностранцам, и история эта заслуживает отдельного и подробного рассказа.
Итак, по порядку. В 1569 г. Иван Грозный, отправляя послание своему старому врагу Сигизмунду II, писал тому, что его подданные «князь Олександр да князь Иван Полубенские, пришедчи некрестьянским обычаем,... сослався с нашими изменники, безбожным обычаем в наш пригородок во псковской в Избореск с нашими изменники вьехали и город Избореск … засели». Эту же идею царь развил и дополнил в своем наказе посланцу в Речь Посполитую Ф.И. Мясоедову, который должен был на вопрос о Изборской оказии ответствовать вопрошающему следующими словами – мол, «государя вашего (т.е. Сигизмунда – Thor) люди, сослався с изменники, украдом въехали в город, и государь наш послал бояр своих и воевод, и, Божиею милостию, государевы бояре и воеводы город Избореск взяли ко государеве вотчине ко Пскову по старине, как преж того было псковской пригородок; государя вашего люди не умеют имати силою, и ни емлют изменою да украдом, а государь наш, надеясь на Бога, да емлет воинским делом (sic - ! Весьма примечательное место в наказе! Thor)…». Псковский летописец, не называя имен и фамилий государевых изменников, дополнял царские слова – «Литва взяша Избореск оманом, впрошалися отпритчиною, генваря в 11 день». И, наконец, упоминавшийся ранее немецкий авантюрист Г. Штаден вставил в картину еще несколько важных деталей, отчего она заиграла новыми красками. Согласно его рассказу, «губернатор польского короля Сигизмунда в Ливонии Александр Полубенский отправился в путь с 800 поляками, переодетыми в опричных. При нем было однако трое русских бояр, бежавших от великого князя: Марк Сарихозин и его брат Анисим, третий звался Тимофей Тетерин и был ранее в Москве у великого князя стрелецким головой». И, продолжая свой рассказ, немец отмечал, что Полубенский якобы де подъехал к воротам Изборска и «сказал воротному сторожу: «Открывай, я из опричнины!» Ворота тотчас же открыли. Так поляки захватили врасплох Изборск, удерживали его не более четырнадцати дней».
Герб Полубенских (Полубинских)
Что же мы имеем, проанализировав эти свидетельства? Картина, которая предстает перед глазами после прочтения этих свидетельств современников, что и говорить, впечатляющая. Морозная январская ночь, заснеженная дорога, длинная колонна всадников в черном, колеблющееся пламя факелов, освещающих их путь, темная громада стен и башен Изборска, предстающая перед ними, и литовский князь, который в сопровождении немногих людей подъезжает к воротам города и стучит в них рукоятью сабли, требуя от воротников открыть ему, государеву посланцу, въезд в Изборск. Сонные сторожа, открыв окошко, спрашивают у него, кто таков, и слышат в ответ, что он из опричнины. Это не вызвало у них подозрений. Почему? Быть может, в Изборске ждали отряд опричников? Или дежуривший в воеводской избе один из казненных по обвинению в измене подьячих (согласно синодику Ивана, за «измену» были казнены двое изборских подьячих, С. Рубцов да П. Лазарев, человек Рубцова Оглобля да двое псковичей, А. Шубин и Е. Герасимов) успокоил воротников – мол, свои, чего ждете, люди и кони замерзли, открывайте! Сегодня это уже не узнать. Ясно только одно – ворота были приоткрыты, Полубенский и его брат с немногими окружавшими его людьми въехали в них, перебили стражу и впустили в город остальных своих людей. Город был взят, в плен попали изборский воевода А. Нащокин, городовой приказчик И. Рудак Перхуров и ямской дьяк А. Иванов (вернувшиеся домой летом 1569 г.).
Какую же роль сыграл во всем этом Тетерин? Операция, задуманная Полубенским, не могла не понравиться «дворянину его королевской милости» и экс-стрелецкому голове – лихая, с ярким налетом авантюризма, она живо напомнила ему его молодость, ночной набег на лагерь незадачливого астраханского царя Дервиш-Али 13 лет тому назад. И без помощи Тетерина и братьев Сарыхозиных Полубенскому было бы сложно осуществить свой замысел. Нельзя исключить такой возможности, что они, и в особенности Тимофей, имея знакомых в Изборске (воеводы приходят и уходят, а дьяки и в особенности подьячие остаются), могли договориться с ними о поддержке при осуществлении смелого замысла. Да и разговаривали с воротниками скорее всего Тетерин и Сарыхозины – кому, как не им, были известны порядки, бывшие в ходу в пограничных гарнизонах? Кстати, их говор не мог вызвать подозрений у сторожей – как-никак, они же природные русаки, в отличие от литвина Полубенского. Но увы, это не более чем наши предположения, а как дело обстояло на самом деле, сегодня мы уже не узнаем, а жаль – сюжет, достойный того, чтобы стать основой авантюрного романа или приключенческого фильма про «рыцарей плаща и кинжала»!
Кстати, изборская история глубоко запала в душу Ивану, и он долго не забывал о ней. Отправляясь в 1577 г. в поход отвоевывать свою вотчину «Лифлянскую землю», Грозный напомнил А. Полубенскому, как тот, «не имея храбрства (снова тот же мотив, что и в наказе Мясоедову – Thor), взял еси искрадом нашия вотчины Пскова пригородок Избореск, как еси поругалъся, отступив от крестьянства, церкви божии и священства образом». Спустя несколько месяцев, взяв князя в плен, царь снова напомнил ему, как тот в свое время, будучи вольмарским старостой, «совершал частые кровопролития, нападая на юрьевские города, людей моих обижал и Изборск с изменниками моими разстригою Тетериным и Сарыхозиным взял; но Бог тебе не помог, за то, что ты чудному Миколе глаза колол, церкви ограбил, имущество их отнимал и огнем жег». И Тетерина царь в послании, написанном в том же 1577 г. (возникает вопрос – а не стало ли это письмо результатом пленения Полубенского?), уколол сравнением его поведения тогда, в 1569 г., и сейчас, в 1577 г. 8 лет назад, писал царь, ты, Тимофей-Тихон, «росстрига богатырь, Изборск изменою взял», а теперь, когда он, Иван, сам явился в свою «отчину Лифлянскую землю», «чево для ныне за Двину в Литву побежал, а ни в котором стрелнице не удержалъся?».
Сребреник, которым оплачивал Сигизмунд верную службу Тимохи-Тихона (4 гроша чеканки 1566 г.)
И, закрывая эту страницу биографии нашего героя, отметим еще одно обстоятельство. При сопоставлении событий конца 60-х – нач. 70-х гг., невольно напрашивается предположение о взаимосвязи серии тайных посланий Сигизмунда II, адресованных видным московским боярам, отправленных в 1567 г. (Иван Грозный подозревал Курбского в том, что он был одним из инициаторов этой интриги); ряда неудач, что потерпели русские полки в том же году; пресловутого «земского заговора» того же года (по обвинению в участии в котором «всеродне» были казнены многочисленные Тетерины), дискуссия о котором не прекращается уже не десятилетие; переговоров Ивана Грозного о получении убежища в Англии; внушительной военной экспедиции, собранной Сигизмундом осенью все того же 1567 г. на русско-литовской границе и внезапного отказа Ивана от вторжения в Ливонию тогда же. И тут же вспоминаются обвинения Ивана в адрес Сигизмунда, что тот полагается в войне не на ратное искусство, а на «украд и измену», и изборское «дело» стало ярким примером такого «украда». И напрашивается вопрос – а не участвовал ли Тимофей Тетерин каким-либо образом во всех этих событиях подобно тому, как отличился в январе 1569 г.? Не был ли он замешан в тайных интригах Сигизмунда, не переписывался ли он с кем-либо из родственников и сослуживцев? Сегодня об этом трудно судить, но, учитывая, что среди беглецов Тетерин был далеко не самым знатным и высокопоставленным, а регулярно упоминается в документах того времени как один из виднейших изменников, вопросы остаются. И в этой связи отметим, что напрашивается и такое предположение – побег Тимохи состоялся не в 1564-1565 гг., но в 1567/1568 гг.
Так или иначе, но, судя по наказам Ивана Грозного своим дипломатам и его переписке с Сигизмундом II и Стефаном Баторием Тетерин, и очевидно, далеко не в последнюю очередь благодаря своей ревностной и успешной службе новым сеньорам, считался в Москве одними из виднейших изменников. Его имя обычно шло третьим в переписке после Курбского и еще одного видного эмигранта, потомка смоленских князей В.С. Заболоцкого, а после смерти последнего передвинулось на второе место. Судьба Тетерина и его карьера при дворе Сигизмунда, а потом Стефана Батория живо интересовала царя, и он регулярно наказывал своим послам и гонцам, ездившим в Литву и Речь Посполитую, узнавать «про государьских изменников, про Курбского и про Володимеря Заболотцкого и про Тетерина с товарыщи, в котором они обычее при короле, и к которым радным паном которой прихож, и что их служба королю, и нет ли от них котораго лихого умышления про государевы украины?». При встрече же с кем-либо из «государьских изменников» послам следовало отвечать столь излюбленными Иваном «кусательными словесами» – мол, « с изменником что говорити? А вы своею изменою сколко ни лукавствуйте бесовским обычеем, а Бог милосердие свое государю свыше подает на враги победу, а вашу измену разрушает». И далее царь требовал, чтобы его посланцы больше не говорили ничего, а шли прочь от переветников, да и то разговаривать достойно им было лишь с Курбским да «радными» (а Тетерин, с точки зрения Ивана, явно относился к числу последних), «а с худым того не говорити, худому излаяв, да плюнути в глаза, да и пойти прочь».
И еще один образец сребреника (полгроша чеканки 1565 г.)
Вообще, складывается впечатление, что для Ивана Грозного «измена» и побег Тетерина стали сильным ударом. По подсчетам К.Ю. Ерусалимского, в польских и литовских источниках эпохи Ивана Грозного упоминается по меньшей мере 800 «москвитинов». Однако царь интересовался судьбой и ролью, которую играли при королевском дворе, лишь немногих из них, и экс-стрелецкий голова был, как уже отмечалось выше, в первой тройке тех, кого Иван не оставлял вниманием до самой своей смерти. Почему? Какие струны в душе грозного царя сумел затронуть Тимофей-Тихон, что государь постоянно вспоминал о нем? Может, ответ скрывается в упоминавшемся выше письме, которое отправил Иван Грозный Тимохе-Тихону из Вольмара в 1577 г. (кстати, из всех изменников, бежавших в Литву, только Курбский и Тетерин удостоились царских посланий!). Обращаясь к «росстриге-богатырю», Иван напомнил Тимохе, «каковы еси грамоты к нам привозил от Андрея от Шеина, коли первое с маистром наши люди виделися в нашей отчине Лифлянской земле». Напрашивается ответ – царь с особенным чувством вспоминал те славные времена, когда он, еще молодой, полный сил и энергии, окрыленный великими замыслами, шел от одного успеха к другому, от одной победе к другой и, казалось, никто и ничто не может остановить его в реализации великих замыслов. И столь же молодой и энергичный стрелецкий голова был не только вестником об этих победах, но и верным сподвижником государя, его «мышцей бранной». И, быть может, та, с одной стороны, ирония, а с другой, разочарованность, что просматриваются в этом послании, связаны с тем, что Иван разочаровался в Тимофее, возлагая на него большие надежды – Федот оказался не тот, не оправдал царских чаяний. И, быть может, побег Тетерина (вместе с изменой Курбского) стал одним из тех поводов, что привели царя к идее учреждения опричнины. Кстати, как уже было отмечено выше, родственники Тимофея-Тихона стали одними из первых жертв опричнины, лишившись своих земельных владений, будучи сосланными в Казань.
Кстати, письмо Ивана, адресованное «ростриге богатырю», стало своеобразным ответом на послание самого Тимофея боярину М.Я. Морозову, о котором уже говорилось ранее. Обычно его датируют летом 1564 г., однако осмелимся предположить, что оно появилось на свет позднее, после того, как Морозов, отбив у поляков Изборск, отписал Полубенскому грамоту, назвав в ней Тетерина и Сарыхозина изменниками (во всяком случае, контекст ответного послания Тимофея позволяет сделать такое предположение). Письмо, надо сказать, преинтересное. Прежде всего, Тимофей-Тихон напрочь отметает обвинение в измене. Экс-стрелецкий голова и монах расстрига, объясняя мотивы своего побега, писал, что он бежал «по многих нестерпимых муках и по наругани ангельского образа», а потому боярину должно быть совестно обвинять его в измене – «ты, господине, убойся бога, паче гонителя и не зови православных кристьян, без правды мучимых и прогнанных, изменниками» (и здесь напрашивается еще одно предположение – а что, если Тетерин бежал в Литву не в 1564 г., а позднее, в конце 1567 или в начале 1568 г., когда узнал начавшемся сыске по делу о земском заговоре и о казни своих родственников и стал всерьез опасаться за свою жизнь? Или же казнь Тетериных стала следствием бегства Тимофея-Тихона?). И далее бывший инок ехидно отмечал, что де «твое, господине, чесное Юрьевское наместничество не лутчи моего Тимохина чернечества», поскольку служба Морозова несет ему только одни расходы и долги и никакой чести. Одним словом, «не спеши, в стрельне сидя шестой год, хвалитися!». И ведь как в воду глядел Тимофей-Тихон – прошло несколько лет, и Морозов был казнен Иваном (и, если доверять Штадену, выходит, что в том числе и за злоупотребления, допущенные воеводой в бытность его юрьевским наместником).
И еще один интересный мотив проскальзывает в послании беглого стрелецкого головы – он заслуживает того, чтобы его привести полностью. «Есть у великого князя новые верники: дьяки, – обращаясь к Морозову, писал Тетерин, – которые его половиною кормят, а другую половину собе емлют, у которых дьяков отцы вашим отцам в холопъстве не пригожалися, а ныне не токмо землею владеют, но и головами вашими торгуют». С одной стороны, довольно странно слышать эти слова из уст дьяческого сына, дед и отец которого возвысился над многими детьми боярскими и разбогател благодаря именно верной службе государю пером, но не мечом. Явно Тимофей кривит здесь душой, и невольно возникает вопрос – почему? С другой же стороны, схожие мотивы звучат в писаниях А.М. Курбского. И поскольку связь между Курбским и Тетериным в Литве существовала, то снова напрашивается еще одно предположение – а не обсуждал ли князь с беглым бывшим стрелецким головой последние новости с бывшей родины и свои тексты?
Но вернемся обратно к литовской странице биографии Тимофея Тетерина. С окончанием Ливонской войны и смертью Ивана Грозного в жизни «дворянина его королевской милости» наступил этап относительного спокойствия. В новые походы под королевскими знаменами ходить теперь было не нужно, однако хлопот в повседневной жизни хватало – тут и хозяйство, и воспитание двух сыновей, и присмотр за слугами, которые так и норовили сбежать, да не с пустыми руками (свидетельством чему могут служить неоднократные заявления Тетерина в Упитский земский суд на беглецов), и тяжбы с воинственной и злопамятной местной шляхтой. Тимофей был не промах, и спуску своим недругам не давал, а за его спиной и «служебники» чувствовали себя вольготно. Несколько характерных примеров из жалоб, занесенных в судебную книгу Упитского земского суда. Так, в апреле 1585 г. боярин вдовы князя Курбского Сигизмунд Утнемер подал жалобу на Тетерина, обвинив его в захвате земель, принадлежавших крестьянам княгини. В мае того же года некий Станислав Кулешевский, служебник мозарского хоружего Яна Ловейки, принес жалобу на тимофеева человека Миколая Яновича, обвинив того в нанесении побоев и грабеже. Спустя три месяца сам Тетерин подал в суд жалобу на двух своих «выростков», Валентина Кгруницкого и Гришко Москвитина, обвинив их в том, что они «прочь утекли и немало речей занесли и зашкодили коней двое… перстень золотой с каменьем жабинцом». В июле 1586 г. Тетерин жаловался на захват его «застенка» в Вешеканском войтовстве врядниками трокского воеводы Яна Глебовича, а в сентябре того же года сам Тетерин «отличился», совершив наезд на одно из имений пана Яна Зарецкого. В марте же 1587 г. некий Авгуштын Шымкович жаловался, что по приказу Тетерина его служебник Ян Мартинович «перед вороты дому его (Шимковича – Thor) в поли Раюнах невинъне пограбил волы два оремые… коровы две, овец пятеро, гусей 12, коз две, подсвинков осмеро».
Местоположение Упитского повета
Одним словом, жизнь наступила хотя и как будто мирная, однако же очень и очень беспокойная – скучать Тимофею, давно разменявшему к тому времени уже пятый десяток, было некогда, и, перефразируя немного слова поэта, «покой ему только снился». А тут еще очередное бескоролевье, наступившее после смерти благодетеля Тетерина Стефана Батория, и, видимо, опасаясь за свое положение и «маетности», Тимофей решил всякий случай прозондировать почву на предмет возможного возвращения обратно в Россию, вступив в переписку с Москвой. В 1587 г., писал Б.Н. Флоря, Тетерин и М. Сарыхозин (да-да, тот самый, вместе с которым экс-стрелецкий голова ходил «искрадом» брать Изборск и который считался при Иване Грозном одним из опаснейших «государьских изменников»), рассчитывая на избрание королем Речи Посполитой сна Ивана Грозного Федора, «советовали русским послам, чтобы «рать государева в Смоленску была наготове, а сам бы государь хотя в Можаеск вышел со своим двором». По их словам, эта военная демонстрация была нужна для того, чтобы литовским магнатам «страшно было». В противном случае трудно ждать успеха, поскольку «паны королевские городы и села по себе розымали» и боятся их потерять в случае избрания царя (т.е. Федора Иоанновича – Thor)…».
Однако эта предосторожность оказалась напрасной – бескоролевье закончилось, а новый король, Сигизмунд III Ваза, как уже отмечалось выше, не оставил своим благосклонным вниманием нашего героя, так что вопрос о переезде отпал сам собой. Между тем за всеми этими хлопотами незаметно подкралась старость, болезни и в первых числах июня 1593 г (до 19 июня, когда была составлена «за жеданьем и прозьбою» назначенного завещанием почувствовавшего приближение смерти экс-стрелецкого головы, монаха-расстриги и дворянина его королевской милости опекуном его детей пана Я. Девочки опись имущества в имении «небощика славное памети его милости пана Тимофея Тетерина» Малуне) наш герой завершил свой бурный жизненный путь.
Надо полагать, что для столь энергичного и деятельного служаки (слова лихого поэта-гусара Д. Давыдова о том, что «…полусолдат Тот, у кого есть печь с лежанкой, Жена, полдюжины ребят, Да щи, да чарка с запеканкой!», явно не про Тимофея Тетерина! Про него другие – «Я люблю кровавый бой, Я рожден для службы царской! Сабля, водка, конь гусарской, с вами век мне золотой!»), пострижение в монахи было сильнейшим ударом. Ведь он был еще не старый (а было ему тогда около 30 или чуть больше лет), и что ожидало его теперь – прозябание и, по существу, медленная смерть вдали от боевых друзей, от «золотого века»? Могла ли бурная натура стрелецкого головы принять такую судьбу? Конечно же, нет! И новоиспеченный инок Тихон решил рискнуть – пан или пропал, чем такая жизнь, лучше смерть, если его замысел не удастся. Верный слуга Тетерина, некто Поздячко, сумел связаться со старым товарищем и сослуживцем Тимофея, Андреем Кашкаровым, с которым наш герой бок о бок несколько лет служил «службу государеву цареву зимнюю и летнюю, полевую и береговую, и посылошную». Кашкаров, видимо, начальствовавший над стрельцами в том же Юрьеве (или каком-либо другом ливонском городке), остался верен старой службе и сумел организовать побег Тимофея в Литву. Об этом свидетельствует сыскное дело «Ондрея Кашкарова да Тимохина человека Поздячка, что они Тимохиным побегом промышляли», хранившееся во все том же царском архиве.
С побега в Литву, который состоялся, по мнению большинства историков, летом 1564 г., начался новый, последний и, пожалуй, едва ли не самый темный этап в жизни Тимофея Тетерина. Передавая слухи, немецкий авантюрист Г. Штаден писал, что Тетерин, ein hackenschüzen heupttman, «в камилавке явился к королю (Сигизмунду II Августу – Thor)…». И, надо полагать, король Польши и великий князь литовский немало обрадовался этому событию – как-никак, а бравый стрелецкий голова вряд ли был персоной, о которой при дворе Сигизмунда ничего не слышали. Следы того фурора, который произвел явившийся на королевский прием в монашеском одеянии экс-стрелецкий голова и теперь уже бывший инок, как раз и зафиксировал Штаден.
Сигизмунд II, новый сюзерен Тимохи
Карьера Тимофея Тетерина, как отмечал изучавший «литовский» этап его биографии К.Ю. Ерусалимский, развивалась, судя по всему, вполне успешно. «Дворянин его королевской милости» сумел войти в доверие сперва Сигизмунда II, затем Стефана Батория и сохранить королевское расположение и при Сигизмунде III. Служба новым сеньорам была ими высоко оценена – Тимофей стал богатым землевладельцем Упитского повета, не считая иных земельных владений, пожалованных ему Сигизмундом II. При этом, что характерно, в начале 1585 г. бывший стрелецкий голова был поименован минским кастеляном и упитским державцей Я.Я. Глебовичем «добрым» человеком и «заслужоным» слугою Речи Посполитой, а спустя 4 года его несовершеннолетние дети, Федор и Тимофей (родившиеся уже в Литве, где Тимофей женился вскоре после своего побега), получили право наследования полученных их отцом по королевской милости земель. Эти расположение и право передать пожалования по наследству были завоеваны Тетериным не только самим фактом побега, но и верной службой польско-литовским монархам и пером, и мечом. Так, в 1571 г., возвращаясь из Литвы, русские послы, «князь Григорей Мещерской со товарищи», привезли «подлинной список литовских вестей», в котором, помимо всего прочего, о «государском изменнике» Тимохе Тетерине говорилось, что де ему и его товарищам А.Ф. Кашкарову и Х. Валуеву «именьишка подаваны от вифлянские границы, а приезжи к старосте жемотцкому и на службу с ним ходят». И, судя по размерам пожалованных Сигизмундом Тетерину земельных владений (около 1-й тыс. дес. земли только в Упитском повете), «выправовати на службу военную» новоиспеченный «дворянин его королевской милости» должен был с немалым отрядом своих людей.
Правда, отметим, что конкретных сведений о военной службе Тетерина Сигизмунду и его преемникам сохранилось немного. Так, Иван Грозный в своем послании Стефану Баторию в 1581 г. писал, что король в 1579 г. явился под Полоцк «со многими землями и с нашими израдцами, с Курбским и з Заболоцким и с Тетериным и с ыными нашими израдцами ратью». И участие Тетерина в Полоцкой кампании 1579 г. Стефан подтвердил в ответной грамоте царю. Однако намного большую известность получил другой эпизод с его участием, произошедший во время продолжавшейся Ливонской войны и запомнившийся своей дерзостью и лихостью и русским, и иностранцам, и история эта заслуживает отдельного и подробного рассказа.
Итак, по порядку. В 1569 г. Иван Грозный, отправляя послание своему старому врагу Сигизмунду II, писал тому, что его подданные «князь Олександр да князь Иван Полубенские, пришедчи некрестьянским обычаем,... сослався с нашими изменники, безбожным обычаем в наш пригородок во псковской в Избореск с нашими изменники вьехали и город Избореск … засели». Эту же идею царь развил и дополнил в своем наказе посланцу в Речь Посполитую Ф.И. Мясоедову, который должен был на вопрос о Изборской оказии ответствовать вопрошающему следующими словами – мол, «государя вашего (т.е. Сигизмунда – Thor) люди, сослався с изменники, украдом въехали в город, и государь наш послал бояр своих и воевод, и, Божиею милостию, государевы бояре и воеводы город Избореск взяли ко государеве вотчине ко Пскову по старине, как преж того было псковской пригородок; государя вашего люди не умеют имати силою, и ни емлют изменою да украдом, а государь наш, надеясь на Бога, да емлет воинским делом (sic - ! Весьма примечательное место в наказе! Thor)…». Псковский летописец, не называя имен и фамилий государевых изменников, дополнял царские слова – «Литва взяша Избореск оманом, впрошалися отпритчиною, генваря в 11 день». И, наконец, упоминавшийся ранее немецкий авантюрист Г. Штаден вставил в картину еще несколько важных деталей, отчего она заиграла новыми красками. Согласно его рассказу, «губернатор польского короля Сигизмунда в Ливонии Александр Полубенский отправился в путь с 800 поляками, переодетыми в опричных. При нем было однако трое русских бояр, бежавших от великого князя: Марк Сарихозин и его брат Анисим, третий звался Тимофей Тетерин и был ранее в Москве у великого князя стрелецким головой». И, продолжая свой рассказ, немец отмечал, что Полубенский якобы де подъехал к воротам Изборска и «сказал воротному сторожу: «Открывай, я из опричнины!» Ворота тотчас же открыли. Так поляки захватили врасплох Изборск, удерживали его не более четырнадцати дней».
Герб Полубенских (Полубинских)
Что же мы имеем, проанализировав эти свидетельства? Картина, которая предстает перед глазами после прочтения этих свидетельств современников, что и говорить, впечатляющая. Морозная январская ночь, заснеженная дорога, длинная колонна всадников в черном, колеблющееся пламя факелов, освещающих их путь, темная громада стен и башен Изборска, предстающая перед ними, и литовский князь, который в сопровождении немногих людей подъезжает к воротам города и стучит в них рукоятью сабли, требуя от воротников открыть ему, государеву посланцу, въезд в Изборск. Сонные сторожа, открыв окошко, спрашивают у него, кто таков, и слышат в ответ, что он из опричнины. Это не вызвало у них подозрений. Почему? Быть может, в Изборске ждали отряд опричников? Или дежуривший в воеводской избе один из казненных по обвинению в измене подьячих (согласно синодику Ивана, за «измену» были казнены двое изборских подьячих, С. Рубцов да П. Лазарев, человек Рубцова Оглобля да двое псковичей, А. Шубин и Е. Герасимов) успокоил воротников – мол, свои, чего ждете, люди и кони замерзли, открывайте! Сегодня это уже не узнать. Ясно только одно – ворота были приоткрыты, Полубенский и его брат с немногими окружавшими его людьми въехали в них, перебили стражу и впустили в город остальных своих людей. Город был взят, в плен попали изборский воевода А. Нащокин, городовой приказчик И. Рудак Перхуров и ямской дьяк А. Иванов (вернувшиеся домой летом 1569 г.).
Какую же роль сыграл во всем этом Тетерин? Операция, задуманная Полубенским, не могла не понравиться «дворянину его королевской милости» и экс-стрелецкому голове – лихая, с ярким налетом авантюризма, она живо напомнила ему его молодость, ночной набег на лагерь незадачливого астраханского царя Дервиш-Али 13 лет тому назад. И без помощи Тетерина и братьев Сарыхозиных Полубенскому было бы сложно осуществить свой замысел. Нельзя исключить такой возможности, что они, и в особенности Тимофей, имея знакомых в Изборске (воеводы приходят и уходят, а дьяки и в особенности подьячие остаются), могли договориться с ними о поддержке при осуществлении смелого замысла. Да и разговаривали с воротниками скорее всего Тетерин и Сарыхозины – кому, как не им, были известны порядки, бывшие в ходу в пограничных гарнизонах? Кстати, их говор не мог вызвать подозрений у сторожей – как-никак, они же природные русаки, в отличие от литвина Полубенского. Но увы, это не более чем наши предположения, а как дело обстояло на самом деле, сегодня мы уже не узнаем, а жаль – сюжет, достойный того, чтобы стать основой авантюрного романа или приключенческого фильма про «рыцарей плаща и кинжала»!
Кстати, изборская история глубоко запала в душу Ивану, и он долго не забывал о ней. Отправляясь в 1577 г. в поход отвоевывать свою вотчину «Лифлянскую землю», Грозный напомнил А. Полубенскому, как тот, «не имея храбрства (снова тот же мотив, что и в наказе Мясоедову – Thor), взял еси искрадом нашия вотчины Пскова пригородок Избореск, как еси поругалъся, отступив от крестьянства, церкви божии и священства образом». Спустя несколько месяцев, взяв князя в плен, царь снова напомнил ему, как тот в свое время, будучи вольмарским старостой, «совершал частые кровопролития, нападая на юрьевские города, людей моих обижал и Изборск с изменниками моими разстригою Тетериным и Сарыхозиным взял; но Бог тебе не помог, за то, что ты чудному Миколе глаза колол, церкви ограбил, имущество их отнимал и огнем жег». И Тетерина царь в послании, написанном в том же 1577 г. (возникает вопрос – а не стало ли это письмо результатом пленения Полубенского?), уколол сравнением его поведения тогда, в 1569 г., и сейчас, в 1577 г. 8 лет назад, писал царь, ты, Тимофей-Тихон, «росстрига богатырь, Изборск изменою взял», а теперь, когда он, Иван, сам явился в свою «отчину Лифлянскую землю», «чево для ныне за Двину в Литву побежал, а ни в котором стрелнице не удержалъся?».
Сребреник, которым оплачивал Сигизмунд верную службу Тимохи-Тихона (4 гроша чеканки 1566 г.)
И, закрывая эту страницу биографии нашего героя, отметим еще одно обстоятельство. При сопоставлении событий конца 60-х – нач. 70-х гг., невольно напрашивается предположение о взаимосвязи серии тайных посланий Сигизмунда II, адресованных видным московским боярам, отправленных в 1567 г. (Иван Грозный подозревал Курбского в том, что он был одним из инициаторов этой интриги); ряда неудач, что потерпели русские полки в том же году; пресловутого «земского заговора» того же года (по обвинению в участии в котором «всеродне» были казнены многочисленные Тетерины), дискуссия о котором не прекращается уже не десятилетие; переговоров Ивана Грозного о получении убежища в Англии; внушительной военной экспедиции, собранной Сигизмундом осенью все того же 1567 г. на русско-литовской границе и внезапного отказа Ивана от вторжения в Ливонию тогда же. И тут же вспоминаются обвинения Ивана в адрес Сигизмунда, что тот полагается в войне не на ратное искусство, а на «украд и измену», и изборское «дело» стало ярким примером такого «украда». И напрашивается вопрос – а не участвовал ли Тимофей Тетерин каким-либо образом во всех этих событиях подобно тому, как отличился в январе 1569 г.? Не был ли он замешан в тайных интригах Сигизмунда, не переписывался ли он с кем-либо из родственников и сослуживцев? Сегодня об этом трудно судить, но, учитывая, что среди беглецов Тетерин был далеко не самым знатным и высокопоставленным, а регулярно упоминается в документах того времени как один из виднейших изменников, вопросы остаются. И в этой связи отметим, что напрашивается и такое предположение – побег Тимохи состоялся не в 1564-1565 гг., но в 1567/1568 гг.
Так или иначе, но, судя по наказам Ивана Грозного своим дипломатам и его переписке с Сигизмундом II и Стефаном Баторием Тетерин, и очевидно, далеко не в последнюю очередь благодаря своей ревностной и успешной службе новым сеньорам, считался в Москве одними из виднейших изменников. Его имя обычно шло третьим в переписке после Курбского и еще одного видного эмигранта, потомка смоленских князей В.С. Заболоцкого, а после смерти последнего передвинулось на второе место. Судьба Тетерина и его карьера при дворе Сигизмунда, а потом Стефана Батория живо интересовала царя, и он регулярно наказывал своим послам и гонцам, ездившим в Литву и Речь Посполитую, узнавать «про государьских изменников, про Курбского и про Володимеря Заболотцкого и про Тетерина с товарыщи, в котором они обычее при короле, и к которым радным паном которой прихож, и что их служба королю, и нет ли от них котораго лихого умышления про государевы украины?». При встрече же с кем-либо из «государьских изменников» послам следовало отвечать столь излюбленными Иваном «кусательными словесами» – мол, « с изменником что говорити? А вы своею изменою сколко ни лукавствуйте бесовским обычеем, а Бог милосердие свое государю свыше подает на враги победу, а вашу измену разрушает». И далее царь требовал, чтобы его посланцы больше не говорили ничего, а шли прочь от переветников, да и то разговаривать достойно им было лишь с Курбским да «радными» (а Тетерин, с точки зрения Ивана, явно относился к числу последних), «а с худым того не говорити, худому излаяв, да плюнути в глаза, да и пойти прочь».
И еще один образец сребреника (полгроша чеканки 1565 г.)
Вообще, складывается впечатление, что для Ивана Грозного «измена» и побег Тетерина стали сильным ударом. По подсчетам К.Ю. Ерусалимского, в польских и литовских источниках эпохи Ивана Грозного упоминается по меньшей мере 800 «москвитинов». Однако царь интересовался судьбой и ролью, которую играли при королевском дворе, лишь немногих из них, и экс-стрелецкий голова был, как уже отмечалось выше, в первой тройке тех, кого Иван не оставлял вниманием до самой своей смерти. Почему? Какие струны в душе грозного царя сумел затронуть Тимофей-Тихон, что государь постоянно вспоминал о нем? Может, ответ скрывается в упоминавшемся выше письме, которое отправил Иван Грозный Тимохе-Тихону из Вольмара в 1577 г. (кстати, из всех изменников, бежавших в Литву, только Курбский и Тетерин удостоились царских посланий!). Обращаясь к «росстриге-богатырю», Иван напомнил Тимохе, «каковы еси грамоты к нам привозил от Андрея от Шеина, коли первое с маистром наши люди виделися в нашей отчине Лифлянской земле». Напрашивается ответ – царь с особенным чувством вспоминал те славные времена, когда он, еще молодой, полный сил и энергии, окрыленный великими замыслами, шел от одного успеха к другому, от одной победе к другой и, казалось, никто и ничто не может остановить его в реализации великих замыслов. И столь же молодой и энергичный стрелецкий голова был не только вестником об этих победах, но и верным сподвижником государя, его «мышцей бранной». И, быть может, та, с одной стороны, ирония, а с другой, разочарованность, что просматриваются в этом послании, связаны с тем, что Иван разочаровался в Тимофее, возлагая на него большие надежды – Федот оказался не тот, не оправдал царских чаяний. И, быть может, побег Тетерина (вместе с изменой Курбского) стал одним из тех поводов, что привели царя к идее учреждения опричнины. Кстати, как уже было отмечено выше, родственники Тимофея-Тихона стали одними из первых жертв опричнины, лишившись своих земельных владений, будучи сосланными в Казань.
Кстати, письмо Ивана, адресованное «ростриге богатырю», стало своеобразным ответом на послание самого Тимофея боярину М.Я. Морозову, о котором уже говорилось ранее. Обычно его датируют летом 1564 г., однако осмелимся предположить, что оно появилось на свет позднее, после того, как Морозов, отбив у поляков Изборск, отписал Полубенскому грамоту, назвав в ней Тетерина и Сарыхозина изменниками (во всяком случае, контекст ответного послания Тимофея позволяет сделать такое предположение). Письмо, надо сказать, преинтересное. Прежде всего, Тимофей-Тихон напрочь отметает обвинение в измене. Экс-стрелецкий голова и монах расстрига, объясняя мотивы своего побега, писал, что он бежал «по многих нестерпимых муках и по наругани ангельского образа», а потому боярину должно быть совестно обвинять его в измене – «ты, господине, убойся бога, паче гонителя и не зови православных кристьян, без правды мучимых и прогнанных, изменниками» (и здесь напрашивается еще одно предположение – а что, если Тетерин бежал в Литву не в 1564 г., а позднее, в конце 1567 или в начале 1568 г., когда узнал начавшемся сыске по делу о земском заговоре и о казни своих родственников и стал всерьез опасаться за свою жизнь? Или же казнь Тетериных стала следствием бегства Тимофея-Тихона?). И далее бывший инок ехидно отмечал, что де «твое, господине, чесное Юрьевское наместничество не лутчи моего Тимохина чернечества», поскольку служба Морозова несет ему только одни расходы и долги и никакой чести. Одним словом, «не спеши, в стрельне сидя шестой год, хвалитися!». И ведь как в воду глядел Тимофей-Тихон – прошло несколько лет, и Морозов был казнен Иваном (и, если доверять Штадену, выходит, что в том числе и за злоупотребления, допущенные воеводой в бытность его юрьевским наместником).
И еще один интересный мотив проскальзывает в послании беглого стрелецкого головы – он заслуживает того, чтобы его привести полностью. «Есть у великого князя новые верники: дьяки, – обращаясь к Морозову, писал Тетерин, – которые его половиною кормят, а другую половину собе емлют, у которых дьяков отцы вашим отцам в холопъстве не пригожалися, а ныне не токмо землею владеют, но и головами вашими торгуют». С одной стороны, довольно странно слышать эти слова из уст дьяческого сына, дед и отец которого возвысился над многими детьми боярскими и разбогател благодаря именно верной службе государю пером, но не мечом. Явно Тимофей кривит здесь душой, и невольно возникает вопрос – почему? С другой же стороны, схожие мотивы звучат в писаниях А.М. Курбского. И поскольку связь между Курбским и Тетериным в Литве существовала, то снова напрашивается еще одно предположение – а не обсуждал ли князь с беглым бывшим стрелецким головой последние новости с бывшей родины и свои тексты?
Но вернемся обратно к литовской странице биографии Тимофея Тетерина. С окончанием Ливонской войны и смертью Ивана Грозного в жизни «дворянина его королевской милости» наступил этап относительного спокойствия. В новые походы под королевскими знаменами ходить теперь было не нужно, однако хлопот в повседневной жизни хватало – тут и хозяйство, и воспитание двух сыновей, и присмотр за слугами, которые так и норовили сбежать, да не с пустыми руками (свидетельством чему могут служить неоднократные заявления Тетерина в Упитский земский суд на беглецов), и тяжбы с воинственной и злопамятной местной шляхтой. Тимофей был не промах, и спуску своим недругам не давал, а за его спиной и «служебники» чувствовали себя вольготно. Несколько характерных примеров из жалоб, занесенных в судебную книгу Упитского земского суда. Так, в апреле 1585 г. боярин вдовы князя Курбского Сигизмунд Утнемер подал жалобу на Тетерина, обвинив его в захвате земель, принадлежавших крестьянам княгини. В мае того же года некий Станислав Кулешевский, служебник мозарского хоружего Яна Ловейки, принес жалобу на тимофеева человека Миколая Яновича, обвинив того в нанесении побоев и грабеже. Спустя три месяца сам Тетерин подал в суд жалобу на двух своих «выростков», Валентина Кгруницкого и Гришко Москвитина, обвинив их в том, что они «прочь утекли и немало речей занесли и зашкодили коней двое… перстень золотой с каменьем жабинцом». В июле 1586 г. Тетерин жаловался на захват его «застенка» в Вешеканском войтовстве врядниками трокского воеводы Яна Глебовича, а в сентябре того же года сам Тетерин «отличился», совершив наезд на одно из имений пана Яна Зарецкого. В марте же 1587 г. некий Авгуштын Шымкович жаловался, что по приказу Тетерина его служебник Ян Мартинович «перед вороты дому его (Шимковича – Thor) в поли Раюнах невинъне пограбил волы два оремые… коровы две, овец пятеро, гусей 12, коз две, подсвинков осмеро».
Местоположение Упитского повета
Одним словом, жизнь наступила хотя и как будто мирная, однако же очень и очень беспокойная – скучать Тимофею, давно разменявшему к тому времени уже пятый десяток, было некогда, и, перефразируя немного слова поэта, «покой ему только снился». А тут еще очередное бескоролевье, наступившее после смерти благодетеля Тетерина Стефана Батория, и, видимо, опасаясь за свое положение и «маетности», Тимофей решил всякий случай прозондировать почву на предмет возможного возвращения обратно в Россию, вступив в переписку с Москвой. В 1587 г., писал Б.Н. Флоря, Тетерин и М. Сарыхозин (да-да, тот самый, вместе с которым экс-стрелецкий голова ходил «искрадом» брать Изборск и который считался при Иване Грозном одним из опаснейших «государьских изменников»), рассчитывая на избрание королем Речи Посполитой сна Ивана Грозного Федора, «советовали русским послам, чтобы «рать государева в Смоленску была наготове, а сам бы государь хотя в Можаеск вышел со своим двором». По их словам, эта военная демонстрация была нужна для того, чтобы литовским магнатам «страшно было». В противном случае трудно ждать успеха, поскольку «паны королевские городы и села по себе розымали» и боятся их потерять в случае избрания царя (т.е. Федора Иоанновича – Thor)…».
Однако эта предосторожность оказалась напрасной – бескоролевье закончилось, а новый король, Сигизмунд III Ваза, как уже отмечалось выше, не оставил своим благосклонным вниманием нашего героя, так что вопрос о переезде отпал сам собой. Между тем за всеми этими хлопотами незаметно подкралась старость, болезни и в первых числах июня 1593 г (до 19 июня, когда была составлена «за жеданьем и прозьбою» назначенного завещанием почувствовавшего приближение смерти экс-стрелецкого головы, монаха-расстриги и дворянина его королевской милости опекуном его детей пана Я. Девочки опись имущества в имении «небощика славное памети его милости пана Тимофея Тетерина» Малуне) наш герой завершил свой бурный жизненный путь.