По поводу основания Орла
Еще раз вернулся к мнению В.Д. Назарова относительно роли Ивана Грозного в основании Орла. Напомню, что, по мнению историка, во-первых, «Орел был основан в южном пограничье, как бы на ничейной земле. Эта территория относилась к земской части российского государства и по февральскому указу 1565 года управлялась земской боярской думой, которая могла обращаться к царю лишь в исключительных случаях: по международным делам или срочным военным вопросам. Осенью 1566 года таких поводов явно не было…»; а во-вторых, «формула «повелением царя» или «по указу царя» была обязательным трафаретом летописей и других документов в государственном аппарате самодержавной монархии. Тексты такого рода сами по себе содержат нулевую информацию о прямом и непосредственном участии монарха в том или ином событии». Ну а раз так, то и никакого отношения Иван к основанию Орла не имеет и памятник ему там ставить незачем.
В принципе, поскольку у нас нет грамоты, в которой четко было бы прописано, по чьему указанию был заложен Орел и кто санкционировал этот акт, то можно по разному интерпретировать летописное свидетельство, гласящее: «Того же лета повелением государя царя и великого князя Ивана Васильевича всеа Русии поставлен бысть город на Поле на реке Орлее». Не утверждая ничего однозначно (поскольку, как уже было написано выше, у нас нет грамоты об основании Орла), все же высказал бы сомнение относительно той уверенности, с которой Назаров утверждает о непричастности Ивана к основанию Орла. Я бы не стал столь однозначно об этом говорить, поскольку тут возникает целый ряд вопросов, связанных, в первую очередь с особенностями административно-управленческой практики на Москве в 50-х – 60-х гг. XVI в.
Тут дело в чем. Насколько я знаю, сегодня сколько-нибудь серьезно занимается (я не беру в расчет конец XVI в., после Ивана и накануне Смуты) административными практиками в начале правления Ивана (когда, собственно, и складывается более или менее в законченном виде эта самая приказная практика – вместе с приказами, к образованию которых, надо полагать, Иван также непричастен – да и вообще, он только к неудачам и к казням причастен, а ко всему остальному – нет. У побед много отцов, а вот поражение – всегда сирота) занимается М.М. Кром. Так вот, он пришел к выводу, что в эпоху пресловутого «боярского правления» складывается ситуация (окончательно), что при всем при том приказной аппарат обладал определенной автономией по отношению к личности государя и придворным интригам. «Выдача грамот, составление разрядов и другие подобные рутинные процедуры шли своим чередом» вне зависимости от того, был ли государь в столице или же нет. Кроме того, исследователь отмечает, что со времен «боярского правления» четко обозначился вектор усиления роли Боярской думы в управлении страной – «к 1550 г. формула приговора «всех бояр» … успела приобрести значение окончательного и абсолютно легитимного решения, сила которого проистекала из того обстоятельства, что решение принималось коллективно и единодушно». Однако это вовсе не означало, что власть монарха была ограничена – «бояре … отнюдь не покушались на прерогативы монарха. Декорум тщательно соблюдался: от имени юного великого князя выдавались грамоты, велись переговоры с иностранными послами, отправлялись в поход воеводы и т.д.».
К чему это все – ведь, как будто, эти слова льют воду на мельницу Назарова? На первый взгляд, как будто бы да, так и есть. Но, с другой стороны. Опричнина – это некое новшество, абсолютно незнакомое на Руси святой? Нет, осмелюсь с этим не согласиться – ведь по сути, Иван просто отказался от старого двора, унаследованного им от отца и времен «боярского правления», и попытался создать свой собственный двор, в котором были бы только его доверенные люди (и для его обеспечения перераспределил земли, выкроив под новый двор и его службы вотчину больших размеров).
Далее, в указе об образовании опричнины было сказано, что, отправив в Москву 5 января 1565 г. «бояр князя Ивана Федоровича Мстиславского, князя Ивана Ивановича Пронского и иных бояр и приказных людей, да будут они по своим приказом и правят его государьство по прежнему обычаю». «По прежнему обычаю» - т.е. Иван оставил в неприкосновенности сложившиеся к тому времени административные практики. Это его решение было еще раз подтверждено несколько позднее, когда он, вернувшись в Москву, «государьство же свое Московское, воинство и суд и управу и всякие дела земские, приказал ведати и делати бояром своим, которым велел бытии в земских: князю Ивану Дмитреевичу Белскому, князю Ивану Федоровичю Мстиславскому и всем бояром; а конюшему и дворетцскому и казначеем и дьяком и всем приказным людем велел бытии по своим приказом и управу чинити по старине, а о болших делех приходити к бояром». Опять же – сложившиеся административные практики Иван не трогает – пускай все идет, как заведено (а и в самом деле – зачем ломать то, что и так исправно работает? И зачем мешать профессионалам?).
Но тут есть такой момент в этих практиках – М.М. Кром отмечал, что в период «боярского правления» сложился обычай, когда, к примеру, в период отсутствия государя в столице бояре сами разбирали дипломатические дела, принимали решения, но при этом непременно информировали об этом юного Ивана, ожидая его утвердительной санкции на эти решения.
Вообще, как я уже несколько раз писал, похоже, что при слабости центрального административного аппарата в Москве довольно рано складывается обычай разделения сфер компетенций между государем, боярами, приказными и «землей». Грубо говоря, дипломатия, военные вопросы и общая политическая стратегия вкупе с верховным судом («дело государево»), что внешняя, что внутренняя (причем внешняя не в пример больше) находились под строгим контролем великого князя (ну и или тех, кто в данный момент стоял за его спиной), а вот всякого рода текущие вопросы явочным порядком были спущены на приказных и на местное самоуправление (ну а государь выступал здесь в роли верховного арбитра и последней инстанции в разрешении споров хозяйствующих субъектов). И с учреждением опричнины этот порядок ни в коем случае не был отменен. Напротив, Иван так прямо и указывал, что «ратные каковые будут вести или земские великие дела, и бояром о тех делех приходити к государю, и государь приговор яз бояры, тем делом управу велит чинити…».
Вот и вопрос теперь: строительство новой крепости – это великое земское дело или нет, или же его можно отнести к ратным вестям? И должны ли бояре информировать государя о таком деле? Я считаю, что постройка Орла – это все-таки «великое земское дело». И даже не потому, что оно требовало существенных расходов и решения больших логистических проблем. По всем ощущениям (грамоты нет, поэтому остается только надеяться на интуицию). Я уже неоднократно писал, что с 1545 г. Москва вступает в новую конфронтацию с Крымом, а с начала 50-х гг. холодная война между Москвой и Кыркором окончательно переходит в горячую стадию. Как отмечал М.Ю. Зенченко, результатом этой напряженности стало строительство в 50-х – 60-х гг. на южной, крымской «украине» новых городов – за 17 лет было заложено аж 12 городов (к этому, надо полагать, Иван также непричастен).
Орел, очевидно, был одни из этих городов «чрезвычайной программы» 1551 г. Отметим, что осенью 1565 г. крымский «царь» с ратью приходил под Болхов, и, похоже, что постройка Орла стала ответом на этот его набег – новая крепость должна была облегчить действия русских сторожей в Поле и поставить под контроль Пахнутцев шлях.
И еще один момент. Да, Ивана не было в Москве большую часть осени 1566 г. Но в летописи указано, что в октябре в столицу вернулись из кавказской посылки князь Иван Дашков и Матвей Ржевский, ходившие походом «в Черкасы» поддержать Иванова тестя тамошнего горского князя Темрюка. Отчет о действиях Дашкова и Ржевского непременно должен был быть отправлен к Ивану, и одновременно бояре послали, я полагаю, и свое решение об основании Орла, на что и получили монаршее соизволение – не мог Иван дела на крымской украине оставить без своего внимания, уж очень это был больной регион и любимая мозоль у царя, и все, что там происходили, не могло не вызывать у него соответствующего живейшего интереса. Так что строительство Орла без Ивана, похоже, все же не обошлось (хотя, конечно, это не более чем гипотеза – но гипотеза, имеющая такое же право на существование, что и предложенная Назаровым).
P.S. А что, бояре Бельский и Мстиславский - больше не столпы царства и не доверенные люди Ивана?
P.Р.S. А военные дела Иван стремился плотно контролировать - воеводам прямо так и предписывалось почасту в Москву отписывать, что бы его, государя, держать в курсе событий.
В принципе, поскольку у нас нет грамоты, в которой четко было бы прописано, по чьему указанию был заложен Орел и кто санкционировал этот акт, то можно по разному интерпретировать летописное свидетельство, гласящее: «Того же лета повелением государя царя и великого князя Ивана Васильевича всеа Русии поставлен бысть город на Поле на реке Орлее». Не утверждая ничего однозначно (поскольку, как уже было написано выше, у нас нет грамоты об основании Орла), все же высказал бы сомнение относительно той уверенности, с которой Назаров утверждает о непричастности Ивана к основанию Орла. Я бы не стал столь однозначно об этом говорить, поскольку тут возникает целый ряд вопросов, связанных, в первую очередь с особенностями административно-управленческой практики на Москве в 50-х – 60-х гг. XVI в.
Тут дело в чем. Насколько я знаю, сегодня сколько-нибудь серьезно занимается (я не беру в расчет конец XVI в., после Ивана и накануне Смуты) административными практиками в начале правления Ивана (когда, собственно, и складывается более или менее в законченном виде эта самая приказная практика – вместе с приказами, к образованию которых, надо полагать, Иван также непричастен – да и вообще, он только к неудачам и к казням причастен, а ко всему остальному – нет. У побед много отцов, а вот поражение – всегда сирота) занимается М.М. Кром. Так вот, он пришел к выводу, что в эпоху пресловутого «боярского правления» складывается ситуация (окончательно), что при всем при том приказной аппарат обладал определенной автономией по отношению к личности государя и придворным интригам. «Выдача грамот, составление разрядов и другие подобные рутинные процедуры шли своим чередом» вне зависимости от того, был ли государь в столице или же нет. Кроме того, исследователь отмечает, что со времен «боярского правления» четко обозначился вектор усиления роли Боярской думы в управлении страной – «к 1550 г. формула приговора «всех бояр» … успела приобрести значение окончательного и абсолютно легитимного решения, сила которого проистекала из того обстоятельства, что решение принималось коллективно и единодушно». Однако это вовсе не означало, что власть монарха была ограничена – «бояре … отнюдь не покушались на прерогативы монарха. Декорум тщательно соблюдался: от имени юного великого князя выдавались грамоты, велись переговоры с иностранными послами, отправлялись в поход воеводы и т.д.».
К чему это все – ведь, как будто, эти слова льют воду на мельницу Назарова? На первый взгляд, как будто бы да, так и есть. Но, с другой стороны. Опричнина – это некое новшество, абсолютно незнакомое на Руси святой? Нет, осмелюсь с этим не согласиться – ведь по сути, Иван просто отказался от старого двора, унаследованного им от отца и времен «боярского правления», и попытался создать свой собственный двор, в котором были бы только его доверенные люди (и для его обеспечения перераспределил земли, выкроив под новый двор и его службы вотчину больших размеров).
Далее, в указе об образовании опричнины было сказано, что, отправив в Москву 5 января 1565 г. «бояр князя Ивана Федоровича Мстиславского, князя Ивана Ивановича Пронского и иных бояр и приказных людей, да будут они по своим приказом и правят его государьство по прежнему обычаю». «По прежнему обычаю» - т.е. Иван оставил в неприкосновенности сложившиеся к тому времени административные практики. Это его решение было еще раз подтверждено несколько позднее, когда он, вернувшись в Москву, «государьство же свое Московское, воинство и суд и управу и всякие дела земские, приказал ведати и делати бояром своим, которым велел бытии в земских: князю Ивану Дмитреевичу Белскому, князю Ивану Федоровичю Мстиславскому и всем бояром; а конюшему и дворетцскому и казначеем и дьяком и всем приказным людем велел бытии по своим приказом и управу чинити по старине, а о болших делех приходити к бояром». Опять же – сложившиеся административные практики Иван не трогает – пускай все идет, как заведено (а и в самом деле – зачем ломать то, что и так исправно работает? И зачем мешать профессионалам?).
Но тут есть такой момент в этих практиках – М.М. Кром отмечал, что в период «боярского правления» сложился обычай, когда, к примеру, в период отсутствия государя в столице бояре сами разбирали дипломатические дела, принимали решения, но при этом непременно информировали об этом юного Ивана, ожидая его утвердительной санкции на эти решения.
Вообще, как я уже несколько раз писал, похоже, что при слабости центрального административного аппарата в Москве довольно рано складывается обычай разделения сфер компетенций между государем, боярами, приказными и «землей». Грубо говоря, дипломатия, военные вопросы и общая политическая стратегия вкупе с верховным судом («дело государево»), что внешняя, что внутренняя (причем внешняя не в пример больше) находились под строгим контролем великого князя (ну и или тех, кто в данный момент стоял за его спиной), а вот всякого рода текущие вопросы явочным порядком были спущены на приказных и на местное самоуправление (ну а государь выступал здесь в роли верховного арбитра и последней инстанции в разрешении споров хозяйствующих субъектов). И с учреждением опричнины этот порядок ни в коем случае не был отменен. Напротив, Иван так прямо и указывал, что «ратные каковые будут вести или земские великие дела, и бояром о тех делех приходити к государю, и государь приговор яз бояры, тем делом управу велит чинити…».
Вот и вопрос теперь: строительство новой крепости – это великое земское дело или нет, или же его можно отнести к ратным вестям? И должны ли бояре информировать государя о таком деле? Я считаю, что постройка Орла – это все-таки «великое земское дело». И даже не потому, что оно требовало существенных расходов и решения больших логистических проблем. По всем ощущениям (грамоты нет, поэтому остается только надеяться на интуицию). Я уже неоднократно писал, что с 1545 г. Москва вступает в новую конфронтацию с Крымом, а с начала 50-х гг. холодная война между Москвой и Кыркором окончательно переходит в горячую стадию. Как отмечал М.Ю. Зенченко, результатом этой напряженности стало строительство в 50-х – 60-х гг. на южной, крымской «украине» новых городов – за 17 лет было заложено аж 12 городов (к этому, надо полагать, Иван также непричастен).
Орел, очевидно, был одни из этих городов «чрезвычайной программы» 1551 г. Отметим, что осенью 1565 г. крымский «царь» с ратью приходил под Болхов, и, похоже, что постройка Орла стала ответом на этот его набег – новая крепость должна была облегчить действия русских сторожей в Поле и поставить под контроль Пахнутцев шлях.
И еще один момент. Да, Ивана не было в Москве большую часть осени 1566 г. Но в летописи указано, что в октябре в столицу вернулись из кавказской посылки князь Иван Дашков и Матвей Ржевский, ходившие походом «в Черкасы» поддержать Иванова тестя тамошнего горского князя Темрюка. Отчет о действиях Дашкова и Ржевского непременно должен был быть отправлен к Ивану, и одновременно бояре послали, я полагаю, и свое решение об основании Орла, на что и получили монаршее соизволение – не мог Иван дела на крымской украине оставить без своего внимания, уж очень это был больной регион и любимая мозоль у царя, и все, что там происходили, не могло не вызывать у него соответствующего живейшего интереса. Так что строительство Орла без Ивана, похоже, все же не обошлось (хотя, конечно, это не более чем гипотеза – но гипотеза, имеющая такое же право на существование, что и предложенная Назаровым).
P.S. А что, бояре Бельский и Мстиславский - больше не столпы царства и не доверенные люди Ивана?
P.Р.S. А военные дела Иван стремился плотно контролировать - воеводам прямо так и предписывалось почасту в Москву отписывать, что бы его, государя, держать в курсе событий.