Случайная война - 2...
Жизнь продолжается в прежнем режиме - с утра на работу, 4-3 пары, потом домой, пока пришел, туда-сюда - оп-ля, а ведь надо какую-тo бумажку очередную сделать. Сел, сделал (ну вот вчера - срочно отчет по на науке за 15-й год надо сочинить, да не просто так, а по форме). Пока его сделал - все, день закончился, вечер тоже, ни тебе новости посмотреть, ни на комментарии ответить (да, собственно говоря, уже нет ни сил, ни желания). Хорошо, что заблаговременно успел очередную часть истории про Ливонскую войну написать - можно ее вставить, и снова на работу (это я вот прямо сейчас пишу, против обыкновения, не вечером)...
Осознавали ли в Москве всю значимость вмешательства в ливонские дела? Каковы были ее планы относительно этого «наследства»? Стремился ли Иван, отправляя свою рать в январе 1558 г. в опустошительный набег в восточную Ливонию, застолбить за собой самые лакомые его куски, опередив в этом потенциальных конкурентов? Для того, чтобы ответить на этот вопрос, необходимо отмотать ленту времени на три четверти столетия назад и вернуться в 70-е гг. XV в., кода московский государь Иван III подчинил своей власти Новгород Великий и закрепил вассальное по отношению к Москве положение «заклятого друга» Новгорода Пскова. Тем самым молодое Русское государство стало непосредственным соседом Ливонской конфедерации. И оба государственных образования встали перед серьезной проблемой выстраивания новой системы отношений с учетом изменившейся внешнеполитической ситуации. Тщательный анализ особенностей этого процесса с привлечением массы источников с обеих сторон содержится в последней монографии М.В. Бессудновой , что избавляет нас от необходимости подробно касаться этого страницы русско-ливонских отношений. Но на несколько моментов, на наш взгляд, все же стоит обратить внимание. После войны 1501-1503 гг. на без малого полсотни лет в отношениях Москвы и Ливонии установилась определенная стабильность. И, развивая тезис о своего рода «буферности» Пскова и Новгорода в отношениях между Русским государством и Западом, отметим, что и Ливония также выступала аналогичным «буфером», но со стороны другой, и в этом отношении сложившийся после войны 1501-1503 гг. status quo в отношениях между Русским государством и Ливонской конфедерацией Москву устраивал более чем.
В самом деле, слабая, раздираемая внутренними противоречиями Ливония давно уже не представляла какой-либо более или менее серьезной опасности для московских интересов этом регионе. И сохранение независимой Ливонии именно такой, какой она была в начале XVI в. (когда магистр В. фон Плеттенберг упустил последний реальный шанс реформировать Орден, а вместе с ним – и саму конфедерацию, в более сильное и прочное государственное образование) было как нельзя более на руку Москве. Независимая Ливония, с одной стороны, выступала препятствием для усиления влияния в регионе Польши и Великого княжества Литовского (не говоря уже о Швеции), а с другой – она выступала в роли своего рода «окна» в Европу для России (при посредничестве ливонского купечества, в первую очередь рижского и ревельского, Москва могла удовлетворять свои потребности в стратегическом сырье, сукне и прочих западных товарах и технологиях). Косвенным свидетельством того, что для Москвы Ливония все эти годы была второстепенным театром приложения внешнеполитических усилий, может служить тот факт, что ведение дипломатических контактов с Ливонской конфедерацией было отдано на откуп новгородским и псковским наместникам, которые пользовались значительной автономией, свободой рук в своих действиях.
Правда, роль «окна», а, значит, и сохранение устраивавшего Москву положения в русско-ливонских отношениях, Ливония могла выполнять только в том случае, если она будет занимать по отношению к России если не дружественную, то, на худой случай. сугубо нейтральную позицию, гарантируя тем самым московским купцам и дипломатам «путь чист» в обе стороны и бесперебойное поступление в Русскую землю тех самых стратегически важных товаров и сырья, а также технологий (в том числе и «двойного назначения», не говоря уже о военных). Учитывая же, что отношения между Москвой и Вильно оставались напряженными, то значение Ливонии как канала связи с Западом для России тем более возрастало, и последняя автоматически должна была болезненно воспринимать любые попытки перекрыть этот канал. Желающих же сделать это было достаточно – и в самой Ливонии в том числе. Здесь еще в конце XV в. неясные, иррациональные страхи, вызванные неожиданным появлением на восточной границе могущественного государства с неясными намерениями, вызвали к жизни «Rusche gefahr», «русскую угрозу». В ней определенные круги ливонского политикума нашли своего рода raison d’être , ну а механизмы создания препон для торговли с русскими землями в Ливонии отрабатывались еще в конце XV в. , когда отношения Ливонской конфедерации и Русского государства обострились до предела. Оправдывалось же создание этих препятствий тем, что, к примеру, как писал верховный магистр Тевтонского ордена И. фон Тифен в сентябре 1494 г., «они (т.е. московиты – Thor) взяли на службу скверных немецких мастеров-оружейников, которые изготовили для них военные машины такой мощи, о которой мы и не слышали прежде…» , а, значит, надо воспретить продавать московитам медь, свинец, котлы и проволоку и все, что им подобно, ради того, чтобы не нанести вреда христианству.
Подобного рода запреты налагались время от времени и позднее, например, в 20-х и сер. 30-х гг. XVI в., но к серьезному обострению отношений между Москвой и Ливонией не приводили, ибо, судя по всему, с одной стороны, русская нужда в стратегическом сырье была не настолько остра, чтобы ради этого угрожать войной, а с другой – торговля запретными товарами была настолько выгодна, что и русские купцы, и ливонские сознательно шли на нарушение запретов. И, к тому же, интересы Москвы все это время лежали в совершенно иной плоскости – у нее были более серьезные проблемы, чем выяснение отношений с какой-то там Ливонией...
P.S. А все-таки ни Дания, ни Швеция в XVI в. не были региональными сверхдержавами - слабоваты в коленках были...
To be continued...
Осознавали ли в Москве всю значимость вмешательства в ливонские дела? Каковы были ее планы относительно этого «наследства»? Стремился ли Иван, отправляя свою рать в январе 1558 г. в опустошительный набег в восточную Ливонию, застолбить за собой самые лакомые его куски, опередив в этом потенциальных конкурентов? Для того, чтобы ответить на этот вопрос, необходимо отмотать ленту времени на три четверти столетия назад и вернуться в 70-е гг. XV в., кода московский государь Иван III подчинил своей власти Новгород Великий и закрепил вассальное по отношению к Москве положение «заклятого друга» Новгорода Пскова. Тем самым молодое Русское государство стало непосредственным соседом Ливонской конфедерации. И оба государственных образования встали перед серьезной проблемой выстраивания новой системы отношений с учетом изменившейся внешнеполитической ситуации. Тщательный анализ особенностей этого процесса с привлечением массы источников с обеих сторон содержится в последней монографии М.В. Бессудновой , что избавляет нас от необходимости подробно касаться этого страницы русско-ливонских отношений. Но на несколько моментов, на наш взгляд, все же стоит обратить внимание. После войны 1501-1503 гг. на без малого полсотни лет в отношениях Москвы и Ливонии установилась определенная стабильность. И, развивая тезис о своего рода «буферности» Пскова и Новгорода в отношениях между Русским государством и Западом, отметим, что и Ливония также выступала аналогичным «буфером», но со стороны другой, и в этом отношении сложившийся после войны 1501-1503 гг. status quo в отношениях между Русским государством и Ливонской конфедерацией Москву устраивал более чем.
В самом деле, слабая, раздираемая внутренними противоречиями Ливония давно уже не представляла какой-либо более или менее серьезной опасности для московских интересов этом регионе. И сохранение независимой Ливонии именно такой, какой она была в начале XVI в. (когда магистр В. фон Плеттенберг упустил последний реальный шанс реформировать Орден, а вместе с ним – и саму конфедерацию, в более сильное и прочное государственное образование) было как нельзя более на руку Москве. Независимая Ливония, с одной стороны, выступала препятствием для усиления влияния в регионе Польши и Великого княжества Литовского (не говоря уже о Швеции), а с другой – она выступала в роли своего рода «окна» в Европу для России (при посредничестве ливонского купечества, в первую очередь рижского и ревельского, Москва могла удовлетворять свои потребности в стратегическом сырье, сукне и прочих западных товарах и технологиях). Косвенным свидетельством того, что для Москвы Ливония все эти годы была второстепенным театром приложения внешнеполитических усилий, может служить тот факт, что ведение дипломатических контактов с Ливонской конфедерацией было отдано на откуп новгородским и псковским наместникам, которые пользовались значительной автономией, свободой рук в своих действиях.
Правда, роль «окна», а, значит, и сохранение устраивавшего Москву положения в русско-ливонских отношениях, Ливония могла выполнять только в том случае, если она будет занимать по отношению к России если не дружественную, то, на худой случай. сугубо нейтральную позицию, гарантируя тем самым московским купцам и дипломатам «путь чист» в обе стороны и бесперебойное поступление в Русскую землю тех самых стратегически важных товаров и сырья, а также технологий (в том числе и «двойного назначения», не говоря уже о военных). Учитывая же, что отношения между Москвой и Вильно оставались напряженными, то значение Ливонии как канала связи с Западом для России тем более возрастало, и последняя автоматически должна была болезненно воспринимать любые попытки перекрыть этот канал. Желающих же сделать это было достаточно – и в самой Ливонии в том числе. Здесь еще в конце XV в. неясные, иррациональные страхи, вызванные неожиданным появлением на восточной границе могущественного государства с неясными намерениями, вызвали к жизни «Rusche gefahr», «русскую угрозу». В ней определенные круги ливонского политикума нашли своего рода raison d’être , ну а механизмы создания препон для торговли с русскими землями в Ливонии отрабатывались еще в конце XV в. , когда отношения Ливонской конфедерации и Русского государства обострились до предела. Оправдывалось же создание этих препятствий тем, что, к примеру, как писал верховный магистр Тевтонского ордена И. фон Тифен в сентябре 1494 г., «они (т.е. московиты – Thor) взяли на службу скверных немецких мастеров-оружейников, которые изготовили для них военные машины такой мощи, о которой мы и не слышали прежде…» , а, значит, надо воспретить продавать московитам медь, свинец, котлы и проволоку и все, что им подобно, ради того, чтобы не нанести вреда христианству.
Подобного рода запреты налагались время от времени и позднее, например, в 20-х и сер. 30-х гг. XVI в., но к серьезному обострению отношений между Москвой и Ливонией не приводили, ибо, судя по всему, с одной стороны, русская нужда в стратегическом сырье была не настолько остра, чтобы ради этого угрожать войной, а с другой – торговля запретными товарами была настолько выгодна, что и русские купцы, и ливонские сознательно шли на нарушение запретов. И, к тому же, интересы Москвы все это время лежали в совершенно иной плоскости – у нее были более серьезные проблемы, чем выяснение отношений с какой-то там Ливонией...
P.S. А все-таки ни Дания, ни Швеция в XVI в. не были региональными сверхдержавами - слабоваты в коленках были...
To be continued...