Случайная война...
Или лучше так: "Случайная война?" В общем, надо подумать, как расставить акценты, а пока, в качестве краткого предуведомления - давно, еще в начале лета пообещал подготовить в один журнал статью, в которой подвел бы (в заведомо провокационном духе) некие предварительные итоги "за Ливонскую войну". Ну вот, что выходит пока, 1-я часть оной статьи...
Ливонская война 1558-1583 г. в отечественной исторической науке (да и не только в ней) считается едва ли не ключевым, поворотным пунктом истории Русского государства середины XVI в., предопределившим дальнейший ход его истории. Эта точка зрения безусловно господствует и в научной, и в учебной литературе и в общем-то, может считаться своего рода аксиомой, которая не подвергается сомнению и воспринимается такой, какой она есть. Вместе с тем происходящая в последние десятилетия переоценка и пересмотр ранее казавшихся незыблемыми оценок тех или иных событий и личностей российской истории не могла не затронуть и Ливонскую войну. Пожалуй, главным «возмутителем» спокойствия в этом вопросе может считаться санкт-петербургский исследователь А.И. Филюшкин, давно и плодотворно разрабатывающий сюжеты, прямо или косвенно разрабатывающий сюжеты, связанные с эпохой Ивана Грозного в целом и с историей Ливонской войны в частности. Помимо всего прочего он выдвинул интересное и заслуживающее, на наш взгляд, дальнейшей разработки мнение о том, что конфликт в Ливонии был частью т.н. «Балтийских войн» 1555-1595 гг.
Принимая во внимание эту точку зрения, высказанную вот уже почти 10 лет назад, вместе с тем отметим, что, наш взгляд, стоит все же четче, строже разнести выделенные исследователем «балтийский» и «ливонский» вопросы. При всей теснейшей взаимосвязи двух этих внешнеполитических проблем, имевших немалое значение для держав, вынужденных разрешать их, они имели свою специфику. «Балтийский» вопрос имел прежде всего ярко выраженный морской характер и затрагивал в первую очередь интересы Дании и Швеции. Стокгольм и Копенгаген боролись за право установить собственный контроль за Балтийским морем и в полной мере использовать завоеванное доминирование на Балтике для реализации своих великодержавных планов. «Ливонский» же вопрос носил ярко выраженный континентальный характер, затрагивая интересы в первую очередь Великого княжества Литовского (и опосредованно – Польши) и Русского государства. При этом есть все основания утверждать, что, вынашивая с 20-х идею «инкорпорировать» по прусскому образцу Ливонию в состав коронных владений, Ягеллоны стремились тем самым компенсировать убытки от окончательно заглохнувшей к тому времени экспансии в южном и юго-западном направлениях, в сторону Черного моря и Балкан.
Но какое место занимала аннексия Ливонии во внешнеполитических замыслах московских Калитичей? Действительно ли Иван Грозный вынашивал некие тайные планы похода «на германов» как первого шага выстраивания пресловутого III Рима, о чем пишут, к примеру, А.Л. Янов и А.Л. Хорощкевич? Или же Ивана влекли к себе экономические перспективы, открывающиеся в случае установления полного контроля со стороны Москвы за «окном в Европу», каковым была для России Ливония? Или же московский государь попался в хитрую ловушку, расставленную для него Сигизмундом II, как полагал упоминавшийся нами прежде А.И. Филюшкин ? Или же дело в ином?
В свое время В.О. Ключевский в своей «Методологии русской истории» отметил, что русские историки «наклонны успокаиваться на первых результатах, схватывая наиболее доступное, лежащее наверху явлений». Более того, характеризуя в целом русскую историческую науку, он с горечью отмечал, что «нашу историческую литературу нельзя обвинить в недостатке трудолюбия – она много[е] обработала; но я не взведу на нее напраслины, если скажу, что она сама не знает, что делать с обработанным ею материалом; она даже не знает, хорошо ли она его обработала». Добавим к этим высказываниям цитату из работы отечественного историка Е.С. Корчминой, которую, хоть и была сказана по другому поводу, однако же очень созвучна тому, что было сказано В.О. Ключевским (не откажу себе в удовольствии привести ее еще раз): «Обобщения в данном случае предшествовали накоплению эмпирического материала. Между тем сформулированные тогда концепции порой продолжают восприниматься не как первое приближение к истине, а как нечто доказанное (выделено нами – Thor. Именно так – не первое приближение к истине, а как нечто доказанное!). В результате изучение этой темы в последние десятилетия фактически остановилось, хотя в существующих работах по сути лишь поставлен круг тех вопросов, на которые ученым ещё предстоит дать ответ…». Попытаемся отойти от аксиоматичного взгляда на русскую историю той эпохи и, проанализировав поступки царя, Боярской дума и церковной верхушки во главе с митрополитом Макарием, попробуем – раз уж нам достоверно неизвестны истинные мотивы внешнеполитических действия Москвы – выстроить иную, чем предыдущие, концепцию, объясняющую действия России в пресловутом «ливонском» вопросе.
Однако, прежде чем перейти к основной теме, вернемся к концепции «Балтийских войн» А.И. Филюшкина (поскольку она имеет самое непосредственное отношение к тому, что будет сказано дальше). Как бы то ни было, но «морская» составляющая «Балтийских войн», борьба между Швецией и Данией (и примкнувшему к ней Любеку) за господство на Балтике в данный момент имела все же второстепенный характер по сравнению с «сухопутной», «ливонской» составляющей конфликта. Ни Дания (даже если бы она действовала вместе с Любеком и другими ганзейскими городами), ни тем более Швеция в середине XVI в. не обладали ресурсами, которые могли бы сделать их, на худой случай, региональными сверхдержавами, способными диктовать свои условия соседям и направлять события в регионе согласно своим интересам (впрочем, опыт Северной войны 1563-1570 гг. это наглядно показал). Этого никак не скажешь о второй паре участников конфликта – Русском государстве и Великом княжестве Литовском (за спиной которого маячила тень Польши). Для них схватка за Ливонию была одним из эпизодов войны (но эпизодом чрезвычайно важным, ибо он привел к серьезным переменам в расстановке сил в Восточной Европе и изменил ход ее истории), которая началась еще в 80-х гг. XV в. и продолжится еще 100 с лишком лет, пока не закончится «Вечным миром» 1686 г. Этот мир подвел итог неизвестной, увы, в современной России 200-летней войне. И ставкой в этой войне было доминирование в Восточной Европе со всеми вытекающими отсюда последствиями как для выигравшего эту войну, так и для проигравшего. Потому-то значимость «ливонской», «сухопутной» составляющей этого конфликта, так или иначе затронувшего интересы многих стран, была несравненно выше, чем «морского». И, поскольку, так или иначе, но борьба разыгралась в первую очередь вокруг раздела Ливонии, то, учитывая то положение, в котором оказалась Ливонская конфедерация к середине XVI в. (а назвать это положение иначе, как «больной человек» Северо-Восточной Европы, нельзя), то, на наш взгляд, стоит именовать события 1555-1595 гг. не иначе, как «Война за Ливонское наследство»...
To be continued...
Ливонская война 1558-1583 г. в отечественной исторической науке (да и не только в ней) считается едва ли не ключевым, поворотным пунктом истории Русского государства середины XVI в., предопределившим дальнейший ход его истории. Эта точка зрения безусловно господствует и в научной, и в учебной литературе и в общем-то, может считаться своего рода аксиомой, которая не подвергается сомнению и воспринимается такой, какой она есть. Вместе с тем происходящая в последние десятилетия переоценка и пересмотр ранее казавшихся незыблемыми оценок тех или иных событий и личностей российской истории не могла не затронуть и Ливонскую войну. Пожалуй, главным «возмутителем» спокойствия в этом вопросе может считаться санкт-петербургский исследователь А.И. Филюшкин, давно и плодотворно разрабатывающий сюжеты, прямо или косвенно разрабатывающий сюжеты, связанные с эпохой Ивана Грозного в целом и с историей Ливонской войны в частности. Помимо всего прочего он выдвинул интересное и заслуживающее, на наш взгляд, дальнейшей разработки мнение о том, что конфликт в Ливонии был частью т.н. «Балтийских войн» 1555-1595 гг.
Принимая во внимание эту точку зрения, высказанную вот уже почти 10 лет назад, вместе с тем отметим, что, наш взгляд, стоит все же четче, строже разнести выделенные исследователем «балтийский» и «ливонский» вопросы. При всей теснейшей взаимосвязи двух этих внешнеполитических проблем, имевших немалое значение для держав, вынужденных разрешать их, они имели свою специфику. «Балтийский» вопрос имел прежде всего ярко выраженный морской характер и затрагивал в первую очередь интересы Дании и Швеции. Стокгольм и Копенгаген боролись за право установить собственный контроль за Балтийским морем и в полной мере использовать завоеванное доминирование на Балтике для реализации своих великодержавных планов. «Ливонский» же вопрос носил ярко выраженный континентальный характер, затрагивая интересы в первую очередь Великого княжества Литовского (и опосредованно – Польши) и Русского государства. При этом есть все основания утверждать, что, вынашивая с 20-х идею «инкорпорировать» по прусскому образцу Ливонию в состав коронных владений, Ягеллоны стремились тем самым компенсировать убытки от окончательно заглохнувшей к тому времени экспансии в южном и юго-западном направлениях, в сторону Черного моря и Балкан.
Но какое место занимала аннексия Ливонии во внешнеполитических замыслах московских Калитичей? Действительно ли Иван Грозный вынашивал некие тайные планы похода «на германов» как первого шага выстраивания пресловутого III Рима, о чем пишут, к примеру, А.Л. Янов и А.Л. Хорощкевич? Или же Ивана влекли к себе экономические перспективы, открывающиеся в случае установления полного контроля со стороны Москвы за «окном в Европу», каковым была для России Ливония? Или же московский государь попался в хитрую ловушку, расставленную для него Сигизмундом II, как полагал упоминавшийся нами прежде А.И. Филюшкин ? Или же дело в ином?
В свое время В.О. Ключевский в своей «Методологии русской истории» отметил, что русские историки «наклонны успокаиваться на первых результатах, схватывая наиболее доступное, лежащее наверху явлений». Более того, характеризуя в целом русскую историческую науку, он с горечью отмечал, что «нашу историческую литературу нельзя обвинить в недостатке трудолюбия – она много[е] обработала; но я не взведу на нее напраслины, если скажу, что она сама не знает, что делать с обработанным ею материалом; она даже не знает, хорошо ли она его обработала». Добавим к этим высказываниям цитату из работы отечественного историка Е.С. Корчминой, которую, хоть и была сказана по другому поводу, однако же очень созвучна тому, что было сказано В.О. Ключевским (не откажу себе в удовольствии привести ее еще раз): «Обобщения в данном случае предшествовали накоплению эмпирического материала. Между тем сформулированные тогда концепции порой продолжают восприниматься не как первое приближение к истине, а как нечто доказанное (выделено нами – Thor. Именно так – не первое приближение к истине, а как нечто доказанное!). В результате изучение этой темы в последние десятилетия фактически остановилось, хотя в существующих работах по сути лишь поставлен круг тех вопросов, на которые ученым ещё предстоит дать ответ…». Попытаемся отойти от аксиоматичного взгляда на русскую историю той эпохи и, проанализировав поступки царя, Боярской дума и церковной верхушки во главе с митрополитом Макарием, попробуем – раз уж нам достоверно неизвестны истинные мотивы внешнеполитических действия Москвы – выстроить иную, чем предыдущие, концепцию, объясняющую действия России в пресловутом «ливонском» вопросе.
Однако, прежде чем перейти к основной теме, вернемся к концепции «Балтийских войн» А.И. Филюшкина (поскольку она имеет самое непосредственное отношение к тому, что будет сказано дальше). Как бы то ни было, но «морская» составляющая «Балтийских войн», борьба между Швецией и Данией (и примкнувшему к ней Любеку) за господство на Балтике в данный момент имела все же второстепенный характер по сравнению с «сухопутной», «ливонской» составляющей конфликта. Ни Дания (даже если бы она действовала вместе с Любеком и другими ганзейскими городами), ни тем более Швеция в середине XVI в. не обладали ресурсами, которые могли бы сделать их, на худой случай, региональными сверхдержавами, способными диктовать свои условия соседям и направлять события в регионе согласно своим интересам (впрочем, опыт Северной войны 1563-1570 гг. это наглядно показал). Этого никак не скажешь о второй паре участников конфликта – Русском государстве и Великом княжестве Литовском (за спиной которого маячила тень Польши). Для них схватка за Ливонию была одним из эпизодов войны (но эпизодом чрезвычайно важным, ибо он привел к серьезным переменам в расстановке сил в Восточной Европе и изменил ход ее истории), которая началась еще в 80-х гг. XV в. и продолжится еще 100 с лишком лет, пока не закончится «Вечным миром» 1686 г. Этот мир подвел итог неизвестной, увы, в современной России 200-летней войне. И ставкой в этой войне было доминирование в Восточной Европе со всеми вытекающими отсюда последствиями как для выигравшего эту войну, так и для проигравшего. Потому-то значимость «ливонской», «сухопутной» составляющей этого конфликта, так или иначе затронувшего интересы многих стран, была несравненно выше, чем «морского». И, поскольку, так или иначе, но борьба разыгралась в первую очередь вокруг раздела Ливонии, то, учитывая то положение, в котором оказалась Ливонская конфедерация к середине XVI в. (а назвать это положение иначе, как «больной человек» Северо-Восточной Европы, нельзя), то, на наш взгляд, стоит именовать события 1555-1595 гг. не иначе, как «Война за Ливонское наследство»...
To be continued...