Незадавшаяся экспедиция, очередная часть...
И снова - "скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается", и то, что распрекрасно выглядит на бумаге ("Die erste Kolonne marschiert... die zweite Kolonne marschiert... die dritte Kolonne marschiert.."), в жизни обычно реализуется по принципу "хотели как лучше, а вышло как всегда"...
Почему же так получилось? Прежде всего потому, что московским дипломатам не удалось в короткие сроки добиться от Исмаила и других видных ногайских мирз подписания новой шертной грамоты – той самой «правды», без которой все крымское дело никак не могло статься. На первый взгляд, никаких серьезных препятствий на этом пути теперь возникнуть не должно было – ведь новому бию теперь было труднее маневрировать. «Заворошня» привела к фактическому расколу Орды. Многие мирзы, прежде всего сыновья убитого Юсуфа, искавшие малейшую возможность отомстить, стали кровниками Исмаила и поддержавших его ногайских аристократов. Кочевавший еще с конца 40-х гг. на правом берегу Волги мирза Гази б. Урак занял по отношению к новому бию откровенно враждебную позицию и привечал врагов Исмаила (в очень скором будущем «казаковавший» Гази «содиначился» с крымским «царем», его мирзы объявили своего предводителя бием, и Казыев улус, откочевавший на Северный Кавказ, превратился в «камену стену Крымскому юрту», а казыевы ногаи обратились в лучших воинов крымского хана – Thor). И если раньше Исмаил мог позволить себе определенные «вольности» в отношениях с Москвой, так как в ее глазах он был «меньшим» злом, нежели Юсуф, то теперь такой возможности у него как будто не было.
Тем не менее, история с шертованием растянулась на долгие три года. Посланный к Исмаилу в начале 1554 г. московский посол Н. Бровцын должен был не только добиться ратификации осеннего 1553 г. договора с нурадином и обговорить детали совместной экспедиции против Астрахани, но и получить от Исмаила «запись о дружбе». При этом Бровцыну в категорической форме предписывалось ни в коем случае «пошлину … никому никак ничево не давати» и «нечто батог покинут да учнут пошлин просити у батога, и … пошлины никак не давати. А у дверей учнут просити пошлины, ино не давати», потому как, должен был объяснить отказ платить пошлину посол, «от государя нашего х которым царем к его братье послы ходят, ино и там пошлин никаких нет. И мне здесе какие пошлины давати?». Очевидно, что в Москве к этому времени уже предполагали, что Исмаил попытается поставить себя выше московского государя (а это прямо следовало из процитированного выше отрывка из послания нурадина, датированного концом 1553 г.), и выдали послу соответствующие жесткие и недвусмысленные инструкции – как вести себя с тем, чтобы не уронить государеву честь. Нетрудно догадаться, что миссия Бровцына не имела ожидаемого успеха – шерть не была подписана, посла, как уже отмечалось выше, подвергли оскорблениям и грабежу (оправдываясь, Исмаил потом писал, что де Бровцын приехал к нему не вовремя ).
Но очень скоро Исмаил понял, какую ошибку он допустил. Ссора с Москвой могла очень дорого стоить ему, оказавшемуся один на один с разъяренными убийством отца сыновьями Юсуфа и поддержавшими их мирзами. Потому-то бий и поспешил шертовать даже не перед «большим» московским послом, а всего лишь перед оставшимся в Орде после отъезда Бровцына служилым московским казаком Девлетхозей Усеиновым. Однако этот вариант шертной грамоты не устраивал Москву, так как Исмаил попытался сохранить за собой преимущественное положение, продолжая именовать себя «отцом» московского великого князя. Естественно, что в изменившейся ситуации такая постановка вопроса не могла удовлетворить ни Ивана, ни Боярскую думу, весьма щепетильно относившихся к вопросам царского, а, следовательно, и государственного престижа. Поэтому Игнатий Загряжский получил указание добиться от Исмаила и поддержавших его мирз шертования согласно новому, исправленному в Москве тексту. Однако и эта миссия не имела успеха – из-за продолжавшейся «заворошни» Исмаил и его сторонники не сумели оформить шерть надлежащим образом. Да и в ситуации, когда Исмаил не мог гарантировать повиновение если не всех, то, на крайний случай, больший части наиболее влиятельных мирз, одного его и близких ему мирз шертования было явно недостаточно. Прочие ногаи с легким сердцем могли говорить, что исмаилова шерть им не указ со всеми вытекающими отсюда негативными последствиями.
Естественно, что в русской столице были недовольны таким развитием событий, тем более что Исмаил не оставлял попыток поставить себя над Иваном IV, подчеркнуть свое старшинство. Используя сам факт шертования бия для оказания давления на своих дипломатических партнеров – тех же литовцев , московские дипломаты не оставили попыток вынудить Исмаила подписать «правду» на их условиях. Эта задача была поставлена перед миссией А. Тишкова (которая, правда, по мнению А.А. Новосельского, скорее всего не состоялась ). Лишь летом 1557 г. история с шертованием, наконец, благополучно завершилась – прибывший из Орды посол П. Совин доставил в Москву искомую шертную грамоту. В этой грамоте содержались два важнейших пункта, имевших непосредственное отношение к крымской «экспедиции». Исмаил и наиболее влиятельные ногайские мирзы (надо сказать, что Юсуфовичи и их союзники, убедившись в невозможности одержать быструю победу над своими врагами, летом 1556 г. временно примирились с Исмаилом и вместе с ним шертовали Ивану ) обещали Ивану, что «хто будет тебе ратен, и нам с теми ратитися. А другу твоему другом быти до своего живота, в любви быти с тобою и заедин с тобою на недруга стояти и пособляти, как нам мочно. А не солгати и от тебя не отстати… Так бы еси ведал. А с Крымом нам воеватися. А с тобою заодин быти и от тебя не отстати».
Теперь, когда ногаи как будто подписали шерть и обязались вместе с русскими воевать с Крымом, можно было задуматься и о практическом осуществлении плана 1555 г. Правда, до обещанного Иваном похода в Крым весной 1556 г. дело не дошло. В начале марта 1556 г. в Москву пришли тревожны вести с Поля – крымский «царь» намеревается, как сойдут снега и зазеленеет трава, идти на государеву украину со всеми своими людьми. На окском рубеже были развернуты войска, а на юг был отправлен сын боярский Матвей Дьяк Ржевский «ис Путимля на Днепр с казаки, а велел (царь – В.П.) ему ити Днепром под улусы крымские и языков добывати, про царя проведати». Одновременно разведка была выслана и вниз по Дону, также «проведати про крымскые же вести».
Присланные из низовьев Днепра Ржевским вести и сведения, принесенные беглецами из крымского плена, были нерадостны – хан и в самом деле вышел из Крыма и встал на Конских водах, выжидая удобного момента для вторжения. Иван поспешил на «берег», в Серпухов, а оттуда намеревался «ити на Тулу и, с Тулы вышедши в Поле, дождатися царя и делати с ними прямое дело, как Бог поможет». Вдобавок ко всему пришли нерадостные вести и из Астрахани, где посаженный русскими полками хан Дервиш-Али, с тоской взирая за тем, как в его владениях распоряжается московский наместник и пристав П. Тургенев, решил переметнуться на сторону Девлет-Гирея и «содиначился» с Юсуфовичами, переправив их на левый берег Волги, во владения Исмаила. Более того, он вынудил бежать из Астрахани Тургенева, а прибывшего ему на смену Леонтия Мансурова осадил в «малом городке», в котором находилось резиденция русского наместника (сам Дервиш-Али проживал в другом, «большом городке»). При этом астраханский хан вместе с Юсфовичами побил большую часть русского гарнизона, так что Мансуров с семью оставшимися стрельцами и казаками еле унес ноги из изменившей Астрахани.
В общем, ситуация весной и летом 1556 г. сложилась так, что думать о походе на Крым что вместе с ногаями, что самостоятельно Ивану IV было некогда – нужно было предпринимать меры против назревающего вторжения Девлет-Гирея и приводить в повиновение отложившуюся Астрахань. За этими хлопотами незаметно прошло лето, наступила осень, а кто отправляется в поход на Крым осенью, в преддверии зимы?
Но нет худа без добра. Как уже отмечено было выше, ногайский кризис вроде бы благополучно разрешился – Юсуфовичи примирились со своим дядей на том, что «им служити царю и великому князю, как Исмаил-князь, и неотступными бытии и до своего живота и у Асторохани кочевати, а лиха никакова не учинити». Ногайская элита (во всяком случае, ее большая и влиятельнейшая часть), наконец, шертовала Москве. Действия же Матвея Ржевского и перешедшего на сторону Ивана князя Дмитрия Вишневецкого в низовьях Днепра (а также Данилы Чулкова с Иваном Мальцевым в низовьях же Дона) позволили Ивану утверждать, что теперь «государя нашего дорога найдена х Крыму Днепром, и та дорога добре добра. Возможно ею государю нашему всякое свое дело над Крымом делати, как хочет». И, отправляя в начале следующего, 1557 г., очередное посольство к ногаям, Иван «приказывал ко князю (Исмаилу – Thor) и к мирзам, что по их челобитью из Асторохани и на Волге лиха им чинити не велел, а велел беречь во всем и торговати поволно, приказал о том к Ивану к Черемисинову (новый русский наместник в завоеванной Астрахани – Thor), а на переволоке на Волге велел бытии атоману Ляпуну Филимонову с товарыщи, а на Иргызи сотцкому стрелецкому Степану Кобелеву беречи нагай от русскых казаков и от крымских», ожидая взамен твердого обещания Исмаила и мирз, что «хто царю и великому князю недруг, и им тому недругом же быти и войною им ходити…».
Й. Брандт и его татарский ездец
P.S. И снова бью челом перед читателями - виноват аз есм, что снова отказался переводить с "палеоруссиша" на современный русский - но уж больно сочен и колоритен язык, а при переводевся писечка и мякотка весь колорит и яркость вкупе с образностью...
Почему же так получилось? Прежде всего потому, что московским дипломатам не удалось в короткие сроки добиться от Исмаила и других видных ногайских мирз подписания новой шертной грамоты – той самой «правды», без которой все крымское дело никак не могло статься. На первый взгляд, никаких серьезных препятствий на этом пути теперь возникнуть не должно было – ведь новому бию теперь было труднее маневрировать. «Заворошня» привела к фактическому расколу Орды. Многие мирзы, прежде всего сыновья убитого Юсуфа, искавшие малейшую возможность отомстить, стали кровниками Исмаила и поддержавших его ногайских аристократов. Кочевавший еще с конца 40-х гг. на правом берегу Волги мирза Гази б. Урак занял по отношению к новому бию откровенно враждебную позицию и привечал врагов Исмаила (в очень скором будущем «казаковавший» Гази «содиначился» с крымским «царем», его мирзы объявили своего предводителя бием, и Казыев улус, откочевавший на Северный Кавказ, превратился в «камену стену Крымскому юрту», а казыевы ногаи обратились в лучших воинов крымского хана – Thor). И если раньше Исмаил мог позволить себе определенные «вольности» в отношениях с Москвой, так как в ее глазах он был «меньшим» злом, нежели Юсуф, то теперь такой возможности у него как будто не было.
Тем не менее, история с шертованием растянулась на долгие три года. Посланный к Исмаилу в начале 1554 г. московский посол Н. Бровцын должен был не только добиться ратификации осеннего 1553 г. договора с нурадином и обговорить детали совместной экспедиции против Астрахани, но и получить от Исмаила «запись о дружбе». При этом Бровцыну в категорической форме предписывалось ни в коем случае «пошлину … никому никак ничево не давати» и «нечто батог покинут да учнут пошлин просити у батога, и … пошлины никак не давати. А у дверей учнут просити пошлины, ино не давати», потому как, должен был объяснить отказ платить пошлину посол, «от государя нашего х которым царем к его братье послы ходят, ино и там пошлин никаких нет. И мне здесе какие пошлины давати?». Очевидно, что в Москве к этому времени уже предполагали, что Исмаил попытается поставить себя выше московского государя (а это прямо следовало из процитированного выше отрывка из послания нурадина, датированного концом 1553 г.), и выдали послу соответствующие жесткие и недвусмысленные инструкции – как вести себя с тем, чтобы не уронить государеву честь. Нетрудно догадаться, что миссия Бровцына не имела ожидаемого успеха – шерть не была подписана, посла, как уже отмечалось выше, подвергли оскорблениям и грабежу (оправдываясь, Исмаил потом писал, что де Бровцын приехал к нему не вовремя ).
Но очень скоро Исмаил понял, какую ошибку он допустил. Ссора с Москвой могла очень дорого стоить ему, оказавшемуся один на один с разъяренными убийством отца сыновьями Юсуфа и поддержавшими их мирзами. Потому-то бий и поспешил шертовать даже не перед «большим» московским послом, а всего лишь перед оставшимся в Орде после отъезда Бровцына служилым московским казаком Девлетхозей Усеиновым. Однако этот вариант шертной грамоты не устраивал Москву, так как Исмаил попытался сохранить за собой преимущественное положение, продолжая именовать себя «отцом» московского великого князя. Естественно, что в изменившейся ситуации такая постановка вопроса не могла удовлетворить ни Ивана, ни Боярскую думу, весьма щепетильно относившихся к вопросам царского, а, следовательно, и государственного престижа. Поэтому Игнатий Загряжский получил указание добиться от Исмаила и поддержавших его мирз шертования согласно новому, исправленному в Москве тексту. Однако и эта миссия не имела успеха – из-за продолжавшейся «заворошни» Исмаил и его сторонники не сумели оформить шерть надлежащим образом. Да и в ситуации, когда Исмаил не мог гарантировать повиновение если не всех, то, на крайний случай, больший части наиболее влиятельных мирз, одного его и близких ему мирз шертования было явно недостаточно. Прочие ногаи с легким сердцем могли говорить, что исмаилова шерть им не указ со всеми вытекающими отсюда негативными последствиями.
Естественно, что в русской столице были недовольны таким развитием событий, тем более что Исмаил не оставлял попыток поставить себя над Иваном IV, подчеркнуть свое старшинство. Используя сам факт шертования бия для оказания давления на своих дипломатических партнеров – тех же литовцев , московские дипломаты не оставили попыток вынудить Исмаила подписать «правду» на их условиях. Эта задача была поставлена перед миссией А. Тишкова (которая, правда, по мнению А.А. Новосельского, скорее всего не состоялась ). Лишь летом 1557 г. история с шертованием, наконец, благополучно завершилась – прибывший из Орды посол П. Совин доставил в Москву искомую шертную грамоту. В этой грамоте содержались два важнейших пункта, имевших непосредственное отношение к крымской «экспедиции». Исмаил и наиболее влиятельные ногайские мирзы (надо сказать, что Юсуфовичи и их союзники, убедившись в невозможности одержать быструю победу над своими врагами, летом 1556 г. временно примирились с Исмаилом и вместе с ним шертовали Ивану ) обещали Ивану, что «хто будет тебе ратен, и нам с теми ратитися. А другу твоему другом быти до своего живота, в любви быти с тобою и заедин с тобою на недруга стояти и пособляти, как нам мочно. А не солгати и от тебя не отстати… Так бы еси ведал. А с Крымом нам воеватися. А с тобою заодин быти и от тебя не отстати».
Теперь, когда ногаи как будто подписали шерть и обязались вместе с русскими воевать с Крымом, можно было задуматься и о практическом осуществлении плана 1555 г. Правда, до обещанного Иваном похода в Крым весной 1556 г. дело не дошло. В начале марта 1556 г. в Москву пришли тревожны вести с Поля – крымский «царь» намеревается, как сойдут снега и зазеленеет трава, идти на государеву украину со всеми своими людьми. На окском рубеже были развернуты войска, а на юг был отправлен сын боярский Матвей Дьяк Ржевский «ис Путимля на Днепр с казаки, а велел (царь – В.П.) ему ити Днепром под улусы крымские и языков добывати, про царя проведати». Одновременно разведка была выслана и вниз по Дону, также «проведати про крымскые же вести».
Присланные из низовьев Днепра Ржевским вести и сведения, принесенные беглецами из крымского плена, были нерадостны – хан и в самом деле вышел из Крыма и встал на Конских водах, выжидая удобного момента для вторжения. Иван поспешил на «берег», в Серпухов, а оттуда намеревался «ити на Тулу и, с Тулы вышедши в Поле, дождатися царя и делати с ними прямое дело, как Бог поможет». Вдобавок ко всему пришли нерадостные вести и из Астрахани, где посаженный русскими полками хан Дервиш-Али, с тоской взирая за тем, как в его владениях распоряжается московский наместник и пристав П. Тургенев, решил переметнуться на сторону Девлет-Гирея и «содиначился» с Юсуфовичами, переправив их на левый берег Волги, во владения Исмаила. Более того, он вынудил бежать из Астрахани Тургенева, а прибывшего ему на смену Леонтия Мансурова осадил в «малом городке», в котором находилось резиденция русского наместника (сам Дервиш-Али проживал в другом, «большом городке»). При этом астраханский хан вместе с Юсфовичами побил большую часть русского гарнизона, так что Мансуров с семью оставшимися стрельцами и казаками еле унес ноги из изменившей Астрахани.
В общем, ситуация весной и летом 1556 г. сложилась так, что думать о походе на Крым что вместе с ногаями, что самостоятельно Ивану IV было некогда – нужно было предпринимать меры против назревающего вторжения Девлет-Гирея и приводить в повиновение отложившуюся Астрахань. За этими хлопотами незаметно прошло лето, наступила осень, а кто отправляется в поход на Крым осенью, в преддверии зимы?
Но нет худа без добра. Как уже отмечено было выше, ногайский кризис вроде бы благополучно разрешился – Юсуфовичи примирились со своим дядей на том, что «им служити царю и великому князю, как Исмаил-князь, и неотступными бытии и до своего живота и у Асторохани кочевати, а лиха никакова не учинити». Ногайская элита (во всяком случае, ее большая и влиятельнейшая часть), наконец, шертовала Москве. Действия же Матвея Ржевского и перешедшего на сторону Ивана князя Дмитрия Вишневецкого в низовьях Днепра (а также Данилы Чулкова с Иваном Мальцевым в низовьях же Дона) позволили Ивану утверждать, что теперь «государя нашего дорога найдена х Крыму Днепром, и та дорога добре добра. Возможно ею государю нашему всякое свое дело над Крымом делати, как хочет». И, отправляя в начале следующего, 1557 г., очередное посольство к ногаям, Иван «приказывал ко князю (Исмаилу – Thor) и к мирзам, что по их челобитью из Асторохани и на Волге лиха им чинити не велел, а велел беречь во всем и торговати поволно, приказал о том к Ивану к Черемисинову (новый русский наместник в завоеванной Астрахани – Thor), а на переволоке на Волге велел бытии атоману Ляпуну Филимонову с товарыщи, а на Иргызи сотцкому стрелецкому Степану Кобелеву беречи нагай от русскых казаков и от крымских», ожидая взамен твердого обещания Исмаила и мирз, что «хто царю и великому князю недруг, и им тому недругом же быти и войною им ходити…».
Й. Брандт и его татарский ездец
P.S. И снова бью челом перед читателями - виноват аз есм, что снова отказался переводить с "палеоруссиша" на современный русский - но уж больно сочен и колоритен язык, а при переводе