Апдейт 2.0
Два дня (во вторник и в четверг), занимался написанием рецензии на монографию М.Б. Бессудновой. Редкий случай, когда книга сподвигла меня на такой подвиг. На первых порах рассчитывал уложиться в пару-тройку страниц, но в итоге вышло много больше. В общем - под катом обработанные и адаптированные выдержки из рецензии (в основе которых лежат некоторые более ранние посты по теме)...
Начнем с цитаты из монографии. «Европейские конфликты Нового времени, в изобилии возникавшие на фоне стремительно менявшейся геополитической обстановки, невозможно рассматривать в плоскости исключительно двусторонних отношений. Все они, как правило, являлись производными сложного сочетания предпосылок, зачастую не подлежащих классификации в поле относительных понятий, как «позитив» и «негатив»…». И, к несчастью для Ливонии, она оказалась в сфере внимания сразу нескольких великих держав – в первую очередь Русского государства и Великого княжества Литовского, соперничавших за доминирование в Восточной Европе. И это не считая Священной Римской империи, Ганзейского союза, Швеции и Дании, также имевших свой интерес в «ливонском» вопросе. В конечном итоге их соперничество сыграло роковую роль в судьбе Ливонии, а события конца XV в. стали своего рода прообразом того, что ожидало Ливонию в XVI в., «веке экспансии», в котором ее не ожидало ничего хорошего.
В этом плане фигура Вальтера фон Плеттенберга, магистра Ордена и одного из главных действующих лиц в регионе в конце XV – начале XVI вв., приобретает особое значение. Конечно, сегодня трудно сказать однозначно, какие помыслы двигали магистром, чем для себя мотивировал он те или иные свои действия как глава Ордена, но создается впечатление, что Плеттенберг каким-то шестым чувством сумел понять еще только намечавшиеся политические тенденции и постарался, играя на противоречиях основных игроков на политической сцене Восточной и Северо-Восточной Европы, сохранить «старину» и тем самым продлить существование «старой» Ливонии.
Но была ли выбранная Плеттенбергом политика отвечающей интересам Ливонии в долговременной перспективе? Любопытна с этой точки зрения выдержка из письма прусского герцога Альбрехта королю Польши Сигизмунду. В 1526 г. он писал, что «поскольку этот человек (магистр – Thor) стар, следует, вероятно, принять во внимание его скорую смерть; сословия, епископства, города и прочие места в стране (Ливонии – Thor) находятся в разладе и вплоть до сего дня пребывают в состоянии покоя только из-за любви, которые они питают к господину магистру, и страха. Но когда наступит его смерть, всякий, без сомнения, станет править, как ему заблагорассудится». И эта выдержка наглядно показывает грядущий крах всей политики «разумного консерватизма» Плеттенберга. Выбранный им курс «заморозки» «старины» оказался в итоге гибельным для Ливонии. Пытаясь сохранить несохранимое, магистр тем самым, по существу, поставил точку в исторической перспективе Ливонии. Он отказался переформатировать статус Ливонской конфедерации (впрочем, не только он один – все ливонские ландсгерры и городской патрициат оказался в итоге не на высоте – партикулярность победила общий, стратегический интерес) тогда, когда это еще было возможно с минимальными потерями (хотя, с другой стороны, остается вопрос – а возможна ли была эта переформатировка в то время? Можно привести пример ливонского магистра И.В. фон Херзе, который попытался было реформировать Орден за двадцать лет до Плеттенберга, но потерпел неудачу. Но, с другой стороны, после достаточно успешной для Ливонии войны 1501-1503 гг. с Русским государством Плеттенберг мог испытать судьбу и реформировать и Орден, и Ливонскую конфедерацию, но не решился на этот шаг – если рассматривал его вообще). Стать вассалом Дании или Польши (подобно последнему магистру прусского отделения Немецкого ордена Альбрехту) Плеттенберг не захотел, Империя от него де-факто отказалась, а с Москвой Плеттенберг категорически не хотел иметь, скажем так, «близких» (не говоря уже о вассальных) отношений (почему так случилось – это очень интересный вопрос. Но, как мне представляется, главная причина здесь – во взаимном нежелании понять и услышать друг друга, причем лично у меня складывается впечатление, что с ливонской стороны этого нежелания было даже больше, чем у Москвы). И эта отсрочка принятия неизбежного решения, освященная магией имени Плеттенберга, и привела в конечном итоге к роковому для Ливонии концу. Борьба между магистром Ордена В. фон Фюрстенбергом, попытавшимся продолжить курс Плеттенберга в новых, изменившихся условиях (не обладая при этом авторитетом и политическим весом покойного магистра), и его коадъютором и будущим преемником Г. Кеттлером, ориентировавшимся в своей политике на пример Альбрехта Прусского, привела в конечном итоге к разделу «старой Ливонии» между ее соседями и ее гибели (тогда как Пруссия сумела сохраниться как единое целое).
Дальше, насчет буфера. По моему мнению, в равной степени буферной зоной были и Новгород со Псковом, и Ливония. Безусловно, появление в устоявшихся взаимоотношениях Новгорода-Пскова и Ливонии-Ганзы «третьей силы» в лице Москвы неизбежно вело к коренному изменению баланса сил и обстановки на стыке двух миров. Но вот исчез ли в результате этого пресловутый «буфер»? Автор книги полагает, что Иван III осуществил своего рода «подгонку» общественного уклада Новгорода к московскому «стандарту». Но так ли это? Да, Иван осуществил выселение значительной части новгородской элиты, а на конфискованных землях рассадил своих «шестников», провел инвентаризацию земель и перепись. Но были ли этим ликвидирована новгородская «старина» полностью, до основания, и приведена ли этими мерами Новгородчина к московскому «стандарту» (а и был ли тот московский «стандарт» вообще? И этот вопрос относится не только ко эпохе Ивана III, но и ко временам более поздним – к примеру, к правлению Ивана IV)? Даже если предположить, что Иван III провел радикальные политические реформы с тем, чтобы ликвидировать даже в зародыше возможные сепаратистские поползновения Новгорода, то ликвидировал ли он, предположим, экономические основы этого сепаратизма? Насколько выросла «связность» Новгорода и Москвы, насколько прочно Новгород был встроен в экономические и властные структуры Русского государства после преобразований Ивана III? И в этой связи стоит отметить, что в современной отечественной историографии существует мнение о том, что Новгород и на протяжении большей части XVI в. сохранял определенную, и достаточно высокую степень автономии, и не только во внутренних делах, но и, похоже, во внешних.
Тоже касается и Пскова – насколько здесь была ликвидирована «старина»? Ведь не прилагая особых усилий, можно подобрать немало признаков сохранения «самости» и Новгорода, и Пскова не только на рубеже XV/XVI вв., но и много позже. По всему выходит, что если Иван III и покушался на новгородско-псковскую «самость», то в весьма ограниченных масштабах, руководствуясь прежде всего мотивами политическими – привязывая благообретенные «отчины» к Москве политически, не покушаясь на внутренние основания их существования (а и как бы они это сделали, если у Москвы не было на то не сил, и средств, прежде всего того самого административного ресурса – его и на самой Москве на тот момент, и не только – и много позднее тоже, было немного. Добившись на первых порах военной централизации, Москва очень долго была вынуждена мириться с отсутствием централизации политической, идя на соглашения и компромиссы с местными элитами (и тут неважно, была ли она по происхождению аборигенной или же выросла естественным образом из пересаженных на новую почву пришельцев из самой Москвы - в этом плане Новгород весьма показателен), и в итоге что при Иване III, что при его внуке она оставалась «лоскутной» монархией). Осуществленный же Иваном III «перебор людишек» позволял решить главную на тот момент задачу – ликвидировать возможность появления оппозиции и угрозу утраты территорий, тогда как сохранение «старины» в ее основаниях гарантировало лояльность основной массы «земли» (по отношению к Новгороду это тем более примечательно, ибо, похоже, что к концу существования независимого Новгорода интересы боярской олигархии и «земли» начали расходиться, и существенно, что и обусловило в конечном итоге падение Новгорода). Однако при этом сохранялись и фундаментальные «корни» сепаратизма, которые рано или поздно должны были дать свои «вершки». Поэтому мы склоняемся к мысли о том, что «буфер» все же остался, но потребовалось время на его переформатирование и «притирку» старых его составных частей и элементов с новыми.
Кстати, в этой связи стоит отметить, что после войны 1501-1503 гг. в русско-ливонских отношениях наступает длительный, более чем полувековой период мирных отношений. Нет, конечно, времена возникла напряженность, но до войны дело все же не доходило. И это может служить косвенным свидетельством того, что переформатирование системы политических отношений в регионе, осуществленное в конце XV – начале XVI вв., в Москве сочли вполне удавшимся и сложившаяся ситуация ее устраивала (почему она, переключившись на решение татарских и литовских проблем, на время оставила Ливонию за бортом). И что обращает на себя внимание – так это особый статус Новгорода и Пскова в отношениях с Ливонией и ливонскими ландсгеррами. Русско-ливонские связи были отданы на откуп новгородским и псковским наместникам. Они, конечно, назначались Москвой, но насколько велика была их степень зависимости от столицы? В общем, по всему выходит, что буфер остался, а вместе с ним – и своеобразие Новгорода и Пскова.
Кстати, о проблеме русско-ливонских отношений. М.Б. Бессуднова сделал интеерсное наблюдение. Во-первых, своего рода «бомбу» под русско-ливонские отношения заложил, как это ни парадоксально, Псков. «В первой половине XV в. в связи с успехами псковской внутренней колонизации обстановка на границе стара стремительно накаляться. Возникла «проблема Пурнау», – пишет М.Б. Бессуднова, оказавшаяся неразрешимой из-за обоюдных претензий на эту область Ливонского ордена и Пскова». И Псков, будучи не в силах взять эту область под свой контроль своими силами и не имея поддержки со стороны Новгорода, обратился за помощью к великому князю московскому и получил эту помощью. И в итоге Москва оказалась втянута в пограничные разборки на не самом приоритетном для нее внешнеполитическом направлении, которые, как оказалось, имели для нее впоследствии далеко идущие последствия. И отказаться от поддержки Пскова Иван III не мог – потеря лица могла обойтись очень дорого. Не правда ли, ситуация, сложившаяся тогда на псковско-ливонской границе, имеет немало параллелей и в наше время?
Во-вторых, последовательно проводя политику по инкорпорации Новгорода и Пскова в структуры формирующегося Русского государства, Иван III своими действиями по изменению ситуации в регионе, невольно (ибо сама политика Ивана в качестве идеологического фундамента имела своей целью восстановление именно «старины» в том ее смысле, в каком ее понимали московские политические круги) разрушал де-факто привычную для всех участников политических и торговых отношений в регионе. И этот объективный по своей сути процесс вызвал и у ливонцев, и у ганзейцев страх и ужас (складывается представлине, что, не сумев выработать свою линию по отношению к переменам, они заняли страусиную позицию - закроем глаза, и их, перемен, вроде бы как и не видно). В их сознании, пишет историк, «возник образ грозного московского тирана (выделено нами – Thor)…». И когда Иван начал перестраивать систему политических (и экономических отношений) с учетом своих имперских интересов и амбиций (вполне, впрочем понятных – выступив одним из участников системы отношений, ранее его интересы не учитывавшей, он желал их изменить под себя, с тем расчетом, чтобы теперь в этом хоре звучал и его голос, и не на вторых ролях – политический и военный потенциал Русского государства, не сравнимый ни с ливонским, ни с ганзейским, ни со шведским или датским, давал ему на это полное право), эти страхи и негативные образы воплотились в виде «Rusche gefahr», «русской угрозы». И эта «Русская угроза», корни которой автор монографии ищет (и, на наш взгляд, обоснованно), в ситуации, сложившейся в конце XV в. в Прибалтике, дальше начинает жить своей жизнью, усердно подогреваемая и Орденом (определенные круги которого нашли в этом raison d’être), и заклятыми друзьями московских Калитичей – польско-литовским Ягеллонами.
И в этой связи отметим – выше мы уже писали о том, что не только Новгород и Псков были буферной зоной, но и Ливония тоже. И Москву она интересовала прежде всего именно в этом качестве. Конечно, всякая историческая аналогия хромает, но представляется, что здесь вполне уместна была аналогия с позицией Санкт-Петербурга по отношению к Речи Посполитой в XVIII в. И для Ивана III, и для его сына и внука Ливония, слабая и раздробленная, неспособная сплотиться внутри и выступить как единая сила, была нужна именно в роли буфера и своего рода витрины, канала, посредством которой Москва могла бы осуществлять политические и экономические связи с Западом – в особенности если Ливония занимала бы по отношению к Москве если не дружественную, то хотя бы благожелательную позицию, гарантируя московским купцам и дипломатам «путь чист» в обе стороны и бесперебойное поступление в Россию стратегически важных товаров и сырья. Примечательно – ведь Иван IV, отправляя свои полки в январе 1558 г., вовсе не имел своей целью (во всяком случае, на первых порах), покорения Ливонии и аннексии большей части ее территории (хотя, чисто теоретически, он мог бы заявить свои претензии – и потом сделал это – на Юрьев/Дерпт как на старинную свою «отчину»). И даже по мере эскалации конфликта он всячески уклонялся от введения прямого правления в оккупированной его войсками части Ливонии (за исключением Дерпта), предлагая роль своего вассала и «голдовника» то предпоследнему орденскому магистру Фюрстенбергу, то датскому принцу Магнусу. Кстати, а ведь М.Б. Бессуднова в своей работе сообщает весьма любопытную подробность – ведь будущий император, а тогда римский король Максимилиан Габсбург предложил Ивану III взять под свое покровительство оба, прусское и ливонское, отделения Немецкого ордена и вместе с ним ряд немецких городов Поморья. Не отсюда ли произрастает стремление Ивана IV иметь «своего» государя в Ливонии? И, возвращаясь к проблеме, отметим, что мы полагаем – решение Ивана IV вторгнуться в Ливонию было принято во многом по той причине, что Сигизмунд II вместе с его вассалом, прусским герцогом Альбрехтом, форсировали подготовку инкорпорации Ливонии в состав Польско-Литовского государства по прусскому образцу. И полагая невозможным допустить аннексию этой территории своим противником (и тем самым установление более жесткой, чем ранее, блокады Русского государства), Иван и был вынужден пойти на такой шаг, не отвечавший его интересам.
В общем, еще раз отмечу, что "буфер" не был уничтожен с ликвидацией независимости Новгорода и Пскова. Скорее всего, речь может идти об определенном переформатировании этого «буфера» с учетом новой политической реальности и соответствующей иерархии.
Начнем с цитаты из монографии. «Европейские конфликты Нового времени, в изобилии возникавшие на фоне стремительно менявшейся геополитической обстановки, невозможно рассматривать в плоскости исключительно двусторонних отношений. Все они, как правило, являлись производными сложного сочетания предпосылок, зачастую не подлежащих классификации в поле относительных понятий, как «позитив» и «негатив»…». И, к несчастью для Ливонии, она оказалась в сфере внимания сразу нескольких великих держав – в первую очередь Русского государства и Великого княжества Литовского, соперничавших за доминирование в Восточной Европе. И это не считая Священной Римской империи, Ганзейского союза, Швеции и Дании, также имевших свой интерес в «ливонском» вопросе. В конечном итоге их соперничество сыграло роковую роль в судьбе Ливонии, а события конца XV в. стали своего рода прообразом того, что ожидало Ливонию в XVI в., «веке экспансии», в котором ее не ожидало ничего хорошего.
В этом плане фигура Вальтера фон Плеттенберга, магистра Ордена и одного из главных действующих лиц в регионе в конце XV – начале XVI вв., приобретает особое значение. Конечно, сегодня трудно сказать однозначно, какие помыслы двигали магистром, чем для себя мотивировал он те или иные свои действия как глава Ордена, но создается впечатление, что Плеттенберг каким-то шестым чувством сумел понять еще только намечавшиеся политические тенденции и постарался, играя на противоречиях основных игроков на политической сцене Восточной и Северо-Восточной Европы, сохранить «старину» и тем самым продлить существование «старой» Ливонии.
Но была ли выбранная Плеттенбергом политика отвечающей интересам Ливонии в долговременной перспективе? Любопытна с этой точки зрения выдержка из письма прусского герцога Альбрехта королю Польши Сигизмунду. В 1526 г. он писал, что «поскольку этот человек (магистр – Thor) стар, следует, вероятно, принять во внимание его скорую смерть; сословия, епископства, города и прочие места в стране (Ливонии – Thor) находятся в разладе и вплоть до сего дня пребывают в состоянии покоя только из-за любви, которые они питают к господину магистру, и страха. Но когда наступит его смерть, всякий, без сомнения, станет править, как ему заблагорассудится». И эта выдержка наглядно показывает грядущий крах всей политики «разумного консерватизма» Плеттенберга. Выбранный им курс «заморозки» «старины» оказался в итоге гибельным для Ливонии. Пытаясь сохранить несохранимое, магистр тем самым, по существу, поставил точку в исторической перспективе Ливонии. Он отказался переформатировать статус Ливонской конфедерации (впрочем, не только он один – все ливонские ландсгерры и городской патрициат оказался в итоге не на высоте – партикулярность победила общий, стратегический интерес) тогда, когда это еще было возможно с минимальными потерями (хотя, с другой стороны, остается вопрос – а возможна ли была эта переформатировка в то время? Можно привести пример ливонского магистра И.В. фон Херзе, который попытался было реформировать Орден за двадцать лет до Плеттенберга, но потерпел неудачу. Но, с другой стороны, после достаточно успешной для Ливонии войны 1501-1503 гг. с Русским государством Плеттенберг мог испытать судьбу и реформировать и Орден, и Ливонскую конфедерацию, но не решился на этот шаг – если рассматривал его вообще). Стать вассалом Дании или Польши (подобно последнему магистру прусского отделения Немецкого ордена Альбрехту) Плеттенберг не захотел, Империя от него де-факто отказалась, а с Москвой Плеттенберг категорически не хотел иметь, скажем так, «близких» (не говоря уже о вассальных) отношений (почему так случилось – это очень интересный вопрос. Но, как мне представляется, главная причина здесь – во взаимном нежелании понять и услышать друг друга, причем лично у меня складывается впечатление, что с ливонской стороны этого нежелания было даже больше, чем у Москвы). И эта отсрочка принятия неизбежного решения, освященная магией имени Плеттенберга, и привела в конечном итоге к роковому для Ливонии концу. Борьба между магистром Ордена В. фон Фюрстенбергом, попытавшимся продолжить курс Плеттенберга в новых, изменившихся условиях (не обладая при этом авторитетом и политическим весом покойного магистра), и его коадъютором и будущим преемником Г. Кеттлером, ориентировавшимся в своей политике на пример Альбрехта Прусского, привела в конечном итоге к разделу «старой Ливонии» между ее соседями и ее гибели (тогда как Пруссия сумела сохраниться как единое целое).
Дальше, насчет буфера. По моему мнению, в равной степени буферной зоной были и Новгород со Псковом, и Ливония. Безусловно, появление в устоявшихся взаимоотношениях Новгорода-Пскова и Ливонии-Ганзы «третьей силы» в лице Москвы неизбежно вело к коренному изменению баланса сил и обстановки на стыке двух миров. Но вот исчез ли в результате этого пресловутый «буфер»? Автор книги полагает, что Иван III осуществил своего рода «подгонку» общественного уклада Новгорода к московскому «стандарту». Но так ли это? Да, Иван осуществил выселение значительной части новгородской элиты, а на конфискованных землях рассадил своих «шестников», провел инвентаризацию земель и перепись. Но были ли этим ликвидирована новгородская «старина» полностью, до основания, и приведена ли этими мерами Новгородчина к московскому «стандарту» (а и был ли тот московский «стандарт» вообще? И этот вопрос относится не только ко эпохе Ивана III, но и ко временам более поздним – к примеру, к правлению Ивана IV)? Даже если предположить, что Иван III провел радикальные политические реформы с тем, чтобы ликвидировать даже в зародыше возможные сепаратистские поползновения Новгорода, то ликвидировал ли он, предположим, экономические основы этого сепаратизма? Насколько выросла «связность» Новгорода и Москвы, насколько прочно Новгород был встроен в экономические и властные структуры Русского государства после преобразований Ивана III? И в этой связи стоит отметить, что в современной отечественной историографии существует мнение о том, что Новгород и на протяжении большей части XVI в. сохранял определенную, и достаточно высокую степень автономии, и не только во внутренних делах, но и, похоже, во внешних.
Тоже касается и Пскова – насколько здесь была ликвидирована «старина»? Ведь не прилагая особых усилий, можно подобрать немало признаков сохранения «самости» и Новгорода, и Пскова не только на рубеже XV/XVI вв., но и много позже. По всему выходит, что если Иван III и покушался на новгородско-псковскую «самость», то в весьма ограниченных масштабах, руководствуясь прежде всего мотивами политическими – привязывая благообретенные «отчины» к Москве политически, не покушаясь на внутренние основания их существования (а и как бы они это сделали, если у Москвы не было на то не сил, и средств, прежде всего того самого административного ресурса – его и на самой Москве на тот момент, и не только – и много позднее тоже, было немного. Добившись на первых порах военной централизации, Москва очень долго была вынуждена мириться с отсутствием централизации политической, идя на соглашения и компромиссы с местными элитами (и тут неважно, была ли она по происхождению аборигенной или же выросла естественным образом из пересаженных на новую почву пришельцев из самой Москвы - в этом плане Новгород весьма показателен), и в итоге что при Иване III, что при его внуке она оставалась «лоскутной» монархией). Осуществленный же Иваном III «перебор людишек» позволял решить главную на тот момент задачу – ликвидировать возможность появления оппозиции и угрозу утраты территорий, тогда как сохранение «старины» в ее основаниях гарантировало лояльность основной массы «земли» (по отношению к Новгороду это тем более примечательно, ибо, похоже, что к концу существования независимого Новгорода интересы боярской олигархии и «земли» начали расходиться, и существенно, что и обусловило в конечном итоге падение Новгорода). Однако при этом сохранялись и фундаментальные «корни» сепаратизма, которые рано или поздно должны были дать свои «вершки». Поэтому мы склоняемся к мысли о том, что «буфер» все же остался, но потребовалось время на его переформатирование и «притирку» старых его составных частей и элементов с новыми.
Кстати, в этой связи стоит отметить, что после войны 1501-1503 гг. в русско-ливонских отношениях наступает длительный, более чем полувековой период мирных отношений. Нет, конечно, времена возникла напряженность, но до войны дело все же не доходило. И это может служить косвенным свидетельством того, что переформатирование системы политических отношений в регионе, осуществленное в конце XV – начале XVI вв., в Москве сочли вполне удавшимся и сложившаяся ситуация ее устраивала (почему она, переключившись на решение татарских и литовских проблем, на время оставила Ливонию за бортом). И что обращает на себя внимание – так это особый статус Новгорода и Пскова в отношениях с Ливонией и ливонскими ландсгеррами. Русско-ливонские связи были отданы на откуп новгородским и псковским наместникам. Они, конечно, назначались Москвой, но насколько велика была их степень зависимости от столицы? В общем, по всему выходит, что буфер остался, а вместе с ним – и своеобразие Новгорода и Пскова.
Кстати, о проблеме русско-ливонских отношений. М.Б. Бессуднова сделал интеерсное наблюдение. Во-первых, своего рода «бомбу» под русско-ливонские отношения заложил, как это ни парадоксально, Псков. «В первой половине XV в. в связи с успехами псковской внутренней колонизации обстановка на границе стара стремительно накаляться. Возникла «проблема Пурнау», – пишет М.Б. Бессуднова, оказавшаяся неразрешимой из-за обоюдных претензий на эту область Ливонского ордена и Пскова». И Псков, будучи не в силах взять эту область под свой контроль своими силами и не имея поддержки со стороны Новгорода, обратился за помощью к великому князю московскому и получил эту помощью. И в итоге Москва оказалась втянута в пограничные разборки на не самом приоритетном для нее внешнеполитическом направлении, которые, как оказалось, имели для нее впоследствии далеко идущие последствия. И отказаться от поддержки Пскова Иван III не мог – потеря лица могла обойтись очень дорого. Не правда ли, ситуация, сложившаяся тогда на псковско-ливонской границе, имеет немало параллелей и в наше время?
Во-вторых, последовательно проводя политику по инкорпорации Новгорода и Пскова в структуры формирующегося Русского государства, Иван III своими действиями по изменению ситуации в регионе, невольно (ибо сама политика Ивана в качестве идеологического фундамента имела своей целью восстановление именно «старины» в том ее смысле, в каком ее понимали московские политические круги) разрушал де-факто привычную для всех участников политических и торговых отношений в регионе. И этот объективный по своей сути процесс вызвал и у ливонцев, и у ганзейцев страх и ужас (складывается представлине, что, не сумев выработать свою линию по отношению к переменам, они заняли страусиную позицию - закроем глаза, и их, перемен, вроде бы как и не видно). В их сознании, пишет историк, «возник образ грозного московского тирана (выделено нами – Thor)…». И когда Иван начал перестраивать систему политических (и экономических отношений) с учетом своих имперских интересов и амбиций (вполне, впрочем понятных – выступив одним из участников системы отношений, ранее его интересы не учитывавшей, он желал их изменить под себя, с тем расчетом, чтобы теперь в этом хоре звучал и его голос, и не на вторых ролях – политический и военный потенциал Русского государства, не сравнимый ни с ливонским, ни с ганзейским, ни со шведским или датским, давал ему на это полное право), эти страхи и негативные образы воплотились в виде «Rusche gefahr», «русской угрозы». И эта «Русская угроза», корни которой автор монографии ищет (и, на наш взгляд, обоснованно), в ситуации, сложившейся в конце XV в. в Прибалтике, дальше начинает жить своей жизнью, усердно подогреваемая и Орденом (определенные круги которого нашли в этом raison d’être), и заклятыми друзьями московских Калитичей – польско-литовским Ягеллонами.
И в этой связи отметим – выше мы уже писали о том, что не только Новгород и Псков были буферной зоной, но и Ливония тоже. И Москву она интересовала прежде всего именно в этом качестве. Конечно, всякая историческая аналогия хромает, но представляется, что здесь вполне уместна была аналогия с позицией Санкт-Петербурга по отношению к Речи Посполитой в XVIII в. И для Ивана III, и для его сына и внука Ливония, слабая и раздробленная, неспособная сплотиться внутри и выступить как единая сила, была нужна именно в роли буфера и своего рода витрины, канала, посредством которой Москва могла бы осуществлять политические и экономические связи с Западом – в особенности если Ливония занимала бы по отношению к Москве если не дружественную, то хотя бы благожелательную позицию, гарантируя московским купцам и дипломатам «путь чист» в обе стороны и бесперебойное поступление в Россию стратегически важных товаров и сырья. Примечательно – ведь Иван IV, отправляя свои полки в январе 1558 г., вовсе не имел своей целью (во всяком случае, на первых порах), покорения Ливонии и аннексии большей части ее территории (хотя, чисто теоретически, он мог бы заявить свои претензии – и потом сделал это – на Юрьев/Дерпт как на старинную свою «отчину»). И даже по мере эскалации конфликта он всячески уклонялся от введения прямого правления в оккупированной его войсками части Ливонии (за исключением Дерпта), предлагая роль своего вассала и «голдовника» то предпоследнему орденскому магистру Фюрстенбергу, то датскому принцу Магнусу. Кстати, а ведь М.Б. Бессуднова в своей работе сообщает весьма любопытную подробность – ведь будущий император, а тогда римский король Максимилиан Габсбург предложил Ивану III взять под свое покровительство оба, прусское и ливонское, отделения Немецкого ордена и вместе с ним ряд немецких городов Поморья. Не отсюда ли произрастает стремление Ивана IV иметь «своего» государя в Ливонии? И, возвращаясь к проблеме, отметим, что мы полагаем – решение Ивана IV вторгнуться в Ливонию было принято во многом по той причине, что Сигизмунд II вместе с его вассалом, прусским герцогом Альбрехтом, форсировали подготовку инкорпорации Ливонии в состав Польско-Литовского государства по прусскому образцу. И полагая невозможным допустить аннексию этой территории своим противником (и тем самым установление более жесткой, чем ранее, блокады Русского государства), Иван и был вынужден пойти на такой шаг, не отвечавший его интересам.
В общем, еще раз отмечу, что "буфер" не был уничтожен с ликвидацией независимости Новгорода и Пскова. Скорее всего, речь может идти об определенном переформатировании этого «буфера» с учетом новой политической реальности и соответствующей иерархии.