Дровишки
в костер, панимаеш… Параллельно медленно, мучительно, но продвигается работа по нескольким направлениям сразу (но они почему-то все взаимосвязаны): довожу до ума книжку про Ливонскую войну (1558-1561 гг., кое-что дописываю, составляю указатели и еще надо бы словарик составить и хронологию событий), дописываю-переписываю давно обещанный материал про русско-татарские отношения (особенно тяжело дается – обещал закончить его еще неделю назад, но не понравилось, что написал, сел переписывать, и все никак. Пора кончать с перфекционизмом!), срочно написал небольшой такой просветительский очерки про воздушное наступление союзников на Рейх в 1943-1945 г. (и, оказалось, вот незадача, он пока не будет публиковаться! Бидапичаль). И это не считая всего остального…
Вчера забрал на почте книжку И.В. Курукина про попа Сильвестра. Пока продираюсь сквозь историографию (книга представляет собой издание его диссертации про онаго попа с добавлением нескольких статей). В общем, против ожиданий, ничего такого, чего я уже не встречал, тут я не увидел (в особенности в статье «К изучению источников о начале Ливонской войны и деятельности правительства Адашева и Сильвестра»- в свое время сильно жалел, что мне она никак в руки не попадается, а вдруг я что-то упустил? Ан нет, не упустил!) – в принципе, большая часть информации так или иначе разбросана в разных изданиях, и «удобство» этой книги в том, что здесь она, информация эта собрана под одной обложкой.
Но не в этом дело. Снова старая идея, утвержденная в сознании со времен Очакова и покорения Крыма – в русском «правительстве» 40-х – 50-х (ну и 60-х до кучи, начал, во всяком случае) годов, боролись две идеи – одна предполагала развивать экспансию на юг и восток, против татарских юртов, а другая – северо-западное направление отстаивала, ливонское (ну вот прямо таки кюшать не могли в Москве – так хотели завоевать Ливонию).
Конструкция бинарная такая вызывает сомнения во мне – подвох чувствуя здесь я. Предположим, что «татарское» направление реально имело место быть. Во всяком случае, с начала 40-х гг. напряженность в отношениях с татарскими юртами постепенно нарастает, и Москва занимает все более и более жесткую позицию в отношениях с ними. И вот что любопытно – сам Иван Грозный к эскалации напряженности в отношениях с татарскими юртами никакого отношения не имеет, поскольку решение это, судя по всему, принимается в самом начале 40-х гг., еще до того, как Иван стал заниматься политикой более или менее сознательно. И в том, что Русское государство по полной втянулось в войну за ордынское наследство, на все 100 % ответственна Боярская Дума – именно она за малолетством Ивана принимала все важнейшие внешнеполитические решения.
И в этой связи, возвращаясь назад, отмечу – вот как по мне, так в Москве при Иване приоритеты внешнеполитические были четко выстроены. Первостепенным является литовское направление, татарское – по отношению к литовскому вспомогательное (все движения на этом направлении имели своей целью, с одной стороны, обеспечить Ивану свободу рук в противостоянии с Литвой, а с другой – не допустить объединения татарских юртов под чьей бы то ни было рукой). Точно также вспомогательным по отношению к литовскому были и иные направления внешней политики Москвы – и европейское прежде всего. И та же Ливония интересовала Ивана III не более чем как своего рода «окно» в Европу и канал поступления стратегического сырья. Но в ливонском случае ливонской элите нужен был некий raison d’être, оправдывающий дальнейшее существование конфедерации в условиях, когда вокруг бродили и облизывались на Пятачка хищные звери. И такой raison был найден – в лице Rusche gefahr. И неважно, что Москва вовсе не собиралась завоевывать Ливонию – ее вполне устроил бы статус Вифлянской земли как вассальной территории – этакого «буфера» между Россией и Западом (симптом характерный – ведение ливонских дел было целиком и полностью передано в руки наместников в Новгороде и Пскове, Москва вмешивалась в процесс лишь в особых случаях). Ливонских ландсгерров это не интересовало – разбираться в тонких душевных переживаниях московских государей они не хотели, их вполне устраивала Rusche gefahr, которые настроения теперь, с конца XV в. они, ландсгерры, будут взращивать, вскармливать и вспаивать (на пару с литовцами и поляками).
Но вернемся обратно к внешнеполитическим векторам. Василий III столкнулся с неожиданным вызовом в лице Крыма. Менгли-Гирей, а затем и его сын Мухаммед-Гирей, ликвидировав пресловутую Большую Орду, примерили на себя царские регалии и нашли, что они очень и очень к лицу. И как Иван III немногим менее полустолетием раньше стал собирателем земель русских, так и отец и сын Гиреи решили сделать тоже самое, но по отношению к татарским юртам. Москву, конечно, это не сильно устраивало, и Василий III (весьма, кстати, в отличие от Ивана IV, искушенный во всякого рода интригах) начал искусно вставлять палки в колесы татарской арбы, чем немало разгневал крымского «царя», коий и решил наказать своего «партнера», указав тому на его место – «крымский смерч» 1521 г. и переворот в Казани того же года! Татарское направление неожиданно вышло на первый план, потеснив литовское!
Но, как по мне, этот перенос был кратковременным. В 1523 г. Мухаммед-Гирей взял было Астрахань, но не нашел общего языка с ногаями (они были не в восторге от имперских замыслов Кыркора) и был ими убит, а потом устроили погром на «острове Каффы». Результат – Крым на полтора десятка лет впал в «замятню» и неразбериху (и Москва искусно подогревала ее, поддерживая и раздавая реверансы то одной, то другой стороне). Ну а пока татаре с увлечением резали друг дружку, Москва установила в Казани конституционный порядок и вознамерилась было вернуться к решению литовского вопроса (похоже, что в начале 30-х гг. Москва и Вильно находились на грани новой полномасштабной войны).
Но никто не вечен, и Василий III волею Божиею помре в 1533 г., оставив после себя трехлетнего наследника и амбициозную молодую вдову. И вот складывается впечатление, что в Москве в эти смутные 30-е гг. (после смерти Василия III) подспудно шла борьба между сторонниками «литовского» и «татарского» векторов. И, похоже, «литовский» вектор все-таки победил – внешнеполитическая линия Ивана III и Василия III осталась (пока что) в силе (на татарском направлении – с Крымом поддерживать видимость более или менее мирных отношений, будучи настороже, в Казани иметь «своего» хана или, на худой случай, разжигать рознь между «промосковской» и «прокрымской» «партиями», ловя рыбку в мутной воде, ну и до кучи заигрывать с ногаями, имея их в качестве потенциальных союзников и орудия устрашения всех троих ханов – и крымского, и казанского, и астраханского. На литовском – вести дело к окончательному решению литовского вопроса. А Ливония – ну что Ливония – сколько там той Ливонии? Ее ж на карте и не видно вовсе. Ну прыгают они там, надуваются от сознания собственной важности и незаменимости – ну вот прямо как польская политическая элита сегодня, полагающая, что в Москве утром мажут бутерброд, сразу мысль – как бы нагадить Польске, да посильнее, - ну и пусть прыгают, им за честь с новгородскими наместниками общаться).
И вдруг такой поворот происходит в 40-х гг., коренная смена внешнеполитического курса – на повестку дня встал вопрос об окончательном разрешении татарского вопроса. И если честно, то я таки теряюсь в догадках относительно причин этого поворота. Этот поворот, падение Ивана Бельского, приход Шуйских (и они оттуда, с Олимпа московского политического, так и не ушли), Макария (с Сильвестром на пару) с идеей крестового похода на поганцев, какие-то подозрительные шашни с Империей (миссия Шлитте) на предмет антиосманского союза (гм, к чему бы это – в 40-х гг. точек соприкосновения у Москвы и Стамбула не было, а раз так, то не было и причин для вражды), обострение отношений с Ливонией (худо-бедно, но после войны 1501-1503 гг. отношения между Москвой и ландсгеррами были, в общем-то, ничего, и вдруг такой пароксизм злобы?), дворцовый переворот в Крыму и приходи к власти Девлет-Гирея I с четким указанием – не допустить дальнейшего усиления позиций Москвы на постордынском пространстве, и т.д., и т.п. Скажете – совпадения? А тут можно вспомнить еще и о «революции цен», и общеевропейском экономическим кризиса (который, кстати, побудил англичан искать путь в Индию через Северо-Восточный проход, а голландцев – искать путь в Московию мимо Ганзы), о первых признаках экономического (и социального кризиса, выразившегося прежде всего в аграрном перенаселении) на русском Северо-Западе (и обострении ситуации на русско-литовском пограничье в этом регионе). Уж очень тугой клубок выходит…
В общем, складывается у меня впечатление, что бояре в Москве, принимая решение перейти от литовского вопроса к татарскому, отказавшись от внешнеполитического курса Ивана III и Василия III, где-то в чем-то серьезно просчитались. Иван же, юноша бледный со взором горящим, поначалу повелся на разводку о великих подвигах, ожидающих его на Дао православного царя (предполагающем покорение неверных и защиту православия от оных). Увы, осознание ошибочности выбранного за него Дао пришло к Ивану слишком поздно – ко концу 50-х гг., когда оказалось, что в Вильно весьма прохладно относятся к идее антибусурманского союза (не исключаю, что эта «фишка» была вброшена в Москву как раз именно с целью отвлечь ее от экспансии на западном направлении и одновременно обеспечить условия для поглощения по прусскому сценарию Ливонии). И пришлось Ивану сворачивать экспансию на крымском направлении, переходя здесь в глухую оборону, возвращаясь на путь, намеченный дедом и отцом. И полем битвы здесь волею судьбы стала Ливония. И вот что любопытно – Иван до последнего упирался, не желая инкорпорировать Ливонию в состав Русского государства ни целиком, ни по частям – случайно ли он все время возвращается к идее вассального (на манер Касимовского) ливонского государства то с Фюрстенбергом во главе, что с недотыкомкой Магнусом? Его вполне устраивала Ливония как полунезависимое государство под русским протекторатом (чтобы не были ни литовского, ни какого другого) в роли того самого «буфера». Но ошибку, допущенную Боярской Думой (Шуйскими? Макарием? Кем-то еще?) в 1-й половине 40-х гг., оказалось уже невозможным исправить…
Вчера забрал на почте книжку И.В. Курукина про попа Сильвестра. Пока продираюсь сквозь историографию (книга представляет собой издание его диссертации про онаго попа с добавлением нескольких статей). В общем, против ожиданий, ничего такого, чего я уже не встречал, тут я не увидел (в особенности в статье «К изучению источников о начале Ливонской войны и деятельности правительства Адашева и Сильвестра»- в свое время сильно жалел, что мне она никак в руки не попадается, а вдруг я что-то упустил? Ан нет, не упустил!) – в принципе, большая часть информации так или иначе разбросана в разных изданиях, и «удобство» этой книги в том, что здесь она, информация эта собрана под одной обложкой.
Но не в этом дело. Снова старая идея, утвержденная в сознании со времен Очакова и покорения Крыма – в русском «правительстве» 40-х – 50-х (ну и 60-х до кучи, начал, во всяком случае) годов, боролись две идеи – одна предполагала развивать экспансию на юг и восток, против татарских юртов, а другая – северо-западное направление отстаивала, ливонское (ну вот прямо таки кюшать не могли в Москве – так хотели завоевать Ливонию).
Конструкция бинарная такая вызывает сомнения во мне – подвох чувствуя здесь я. Предположим, что «татарское» направление реально имело место быть. Во всяком случае, с начала 40-х гг. напряженность в отношениях с татарскими юртами постепенно нарастает, и Москва занимает все более и более жесткую позицию в отношениях с ними. И вот что любопытно – сам Иван Грозный к эскалации напряженности в отношениях с татарскими юртами никакого отношения не имеет, поскольку решение это, судя по всему, принимается в самом начале 40-х гг., еще до того, как Иван стал заниматься политикой более или менее сознательно. И в том, что Русское государство по полной втянулось в войну за ордынское наследство, на все 100 % ответственна Боярская Дума – именно она за малолетством Ивана принимала все важнейшие внешнеполитические решения.
И в этой связи, возвращаясь назад, отмечу – вот как по мне, так в Москве при Иване приоритеты внешнеполитические были четко выстроены. Первостепенным является литовское направление, татарское – по отношению к литовскому вспомогательное (все движения на этом направлении имели своей целью, с одной стороны, обеспечить Ивану свободу рук в противостоянии с Литвой, а с другой – не допустить объединения татарских юртов под чьей бы то ни было рукой). Точно также вспомогательным по отношению к литовскому были и иные направления внешней политики Москвы – и европейское прежде всего. И та же Ливония интересовала Ивана III не более чем как своего рода «окно» в Европу и канал поступления стратегического сырья. Но в ливонском случае ливонской элите нужен был некий raison d’être, оправдывающий дальнейшее существование конфедерации в условиях, когда вокруг бродили и облизывались на Пятачка хищные звери. И такой raison был найден – в лице Rusche gefahr. И неважно, что Москва вовсе не собиралась завоевывать Ливонию – ее вполне устроил бы статус Вифлянской земли как вассальной территории – этакого «буфера» между Россией и Западом (симптом характерный – ведение ливонских дел было целиком и полностью передано в руки наместников в Новгороде и Пскове, Москва вмешивалась в процесс лишь в особых случаях). Ливонских ландсгерров это не интересовало – разбираться в тонких душевных переживаниях московских государей они не хотели, их вполне устраивала Rusche gefahr, которые настроения теперь, с конца XV в. они, ландсгерры, будут взращивать, вскармливать и вспаивать (на пару с литовцами и поляками).
Но вернемся обратно к внешнеполитическим векторам. Василий III столкнулся с неожиданным вызовом в лице Крыма. Менгли-Гирей, а затем и его сын Мухаммед-Гирей, ликвидировав пресловутую Большую Орду, примерили на себя царские регалии и нашли, что они очень и очень к лицу. И как Иван III немногим менее полустолетием раньше стал собирателем земель русских, так и отец и сын Гиреи решили сделать тоже самое, но по отношению к татарским юртам. Москву, конечно, это не сильно устраивало, и Василий III (весьма, кстати, в отличие от Ивана IV, искушенный во всякого рода интригах) начал искусно вставлять палки в колесы татарской арбы, чем немало разгневал крымского «царя», коий и решил наказать своего «партнера», указав тому на его место – «крымский смерч» 1521 г. и переворот в Казани того же года! Татарское направление неожиданно вышло на первый план, потеснив литовское!
Но, как по мне, этот перенос был кратковременным. В 1523 г. Мухаммед-Гирей взял было Астрахань, но не нашел общего языка с ногаями (они были не в восторге от имперских замыслов Кыркора) и был ими убит, а потом устроили погром на «острове Каффы». Результат – Крым на полтора десятка лет впал в «замятню» и неразбериху (и Москва искусно подогревала ее, поддерживая и раздавая реверансы то одной, то другой стороне). Ну а пока татаре с увлечением резали друг дружку, Москва установила в Казани конституционный порядок и вознамерилась было вернуться к решению литовского вопроса (похоже, что в начале 30-х гг. Москва и Вильно находились на грани новой полномасштабной войны).
Но никто не вечен, и Василий III волею Божиею помре в 1533 г., оставив после себя трехлетнего наследника и амбициозную молодую вдову. И вот складывается впечатление, что в Москве в эти смутные 30-е гг. (после смерти Василия III) подспудно шла борьба между сторонниками «литовского» и «татарского» векторов. И, похоже, «литовский» вектор все-таки победил – внешнеполитическая линия Ивана III и Василия III осталась (пока что) в силе (на татарском направлении – с Крымом поддерживать видимость более или менее мирных отношений, будучи настороже, в Казани иметь «своего» хана или, на худой случай, разжигать рознь между «промосковской» и «прокрымской» «партиями», ловя рыбку в мутной воде, ну и до кучи заигрывать с ногаями, имея их в качестве потенциальных союзников и орудия устрашения всех троих ханов – и крымского, и казанского, и астраханского. На литовском – вести дело к окончательному решению литовского вопроса. А Ливония – ну что Ливония – сколько там той Ливонии? Ее ж на карте и не видно вовсе. Ну прыгают они там, надуваются от сознания собственной важности и незаменимости – ну вот прямо как польская политическая элита сегодня, полагающая, что в Москве утром мажут бутерброд, сразу мысль – как бы нагадить Польске, да посильнее, - ну и пусть прыгают, им за честь с новгородскими наместниками общаться).
И вдруг такой поворот происходит в 40-х гг., коренная смена внешнеполитического курса – на повестку дня встал вопрос об окончательном разрешении татарского вопроса. И если честно, то я таки теряюсь в догадках относительно причин этого поворота. Этот поворот, падение Ивана Бельского, приход Шуйских (и они оттуда, с Олимпа московского политического, так и не ушли), Макария (с Сильвестром на пару) с идеей крестового похода на поганцев, какие-то подозрительные шашни с Империей (миссия Шлитте) на предмет антиосманского союза (гм, к чему бы это – в 40-х гг. точек соприкосновения у Москвы и Стамбула не было, а раз так, то не было и причин для вражды), обострение отношений с Ливонией (худо-бедно, но после войны 1501-1503 гг. отношения между Москвой и ландсгеррами были, в общем-то, ничего, и вдруг такой пароксизм злобы?), дворцовый переворот в Крыму и приходи к власти Девлет-Гирея I с четким указанием – не допустить дальнейшего усиления позиций Москвы на постордынском пространстве, и т.д., и т.п. Скажете – совпадения? А тут можно вспомнить еще и о «революции цен», и общеевропейском экономическим кризиса (который, кстати, побудил англичан искать путь в Индию через Северо-Восточный проход, а голландцев – искать путь в Московию мимо Ганзы), о первых признаках экономического (и социального кризиса, выразившегося прежде всего в аграрном перенаселении) на русском Северо-Западе (и обострении ситуации на русско-литовском пограничье в этом регионе). Уж очень тугой клубок выходит…
В общем, складывается у меня впечатление, что бояре в Москве, принимая решение перейти от литовского вопроса к татарскому, отказавшись от внешнеполитического курса Ивана III и Василия III, где-то в чем-то серьезно просчитались. Иван же, юноша бледный со взором горящим, поначалу повелся на разводку о великих подвигах, ожидающих его на Дао православного царя (предполагающем покорение неверных и защиту православия от оных). Увы, осознание ошибочности выбранного за него Дао пришло к Ивану слишком поздно – ко концу 50-х гг., когда оказалось, что в Вильно весьма прохладно относятся к идее антибусурманского союза (не исключаю, что эта «фишка» была вброшена в Москву как раз именно с целью отвлечь ее от экспансии на западном направлении и одновременно обеспечить условия для поглощения по прусскому сценарию Ливонии). И пришлось Ивану сворачивать экспансию на крымском направлении, переходя здесь в глухую оборону, возвращаясь на путь, намеченный дедом и отцом. И полем битвы здесь волею судьбы стала Ливония. И вот что любопытно – Иван до последнего упирался, не желая инкорпорировать Ливонию в состав Русского государства ни целиком, ни по частям – случайно ли он все время возвращается к идее вассального (на манер Касимовского) ливонского государства то с Фюрстенбергом во главе, что с недотыкомкой Магнусом? Его вполне устраивала Ливония как полунезависимое государство под русским протекторатом (чтобы не были ни литовского, ни какого другого) в роли того самого «буфера». Но ошибку, допущенную Боярской Думой (Шуйскими? Макарием? Кем-то еще?) в 1-й половине 40-х гг., оказалось уже невозможным исправить…