Легионы III Рима на отдыхе...
Небольшой такой постик про московитский полевой лагерь (первый опыт такого рода - потому замечания и дополнения приветствуются)...
Война – войной, а обед по расписанию. Всякий марш так или иначе, рано или поздно, но должен был заканчиваться остановкой. Рано или поздно – в зависимости от ситуации. Обычная скорость марша русского войска в те патриархальные , обремененного обозом (о размерах обоза у главного противника русских, татар, о легкости и маневренности которых ходят легенды, можно судить о приказе Менгли-Гирея I своим подданным, который, готовясь выступить против Большой Орды, «всем своим людем велел готовым быти,… и кони кормить, а у пяти б человек телега была, а по три кони у человека, а опричь иного корму, было бы у пяти человек по два вола…»), составляла не более 20-25 км в сутки (у Боплана татары, отправляясь в набег, на первых порах делали дневные переходы в 6 лье – около 25 км), а то и меньше. Лишь «лехкие» рати, шедшие впереди основной массы или посланные вдогон за бегущим неприятелем, могли совершать и большие переходы, сбросив все обременявшие ратников тяжести (пример Григория Русинова, который, судя по всему, был отряжен в составе такой «лехкой» рати вдогон за Мухаммед-Гиреем I, показателен – отправляясь в поход, он «отослал есми со службы в свою деревню с племянником своим с Васильем с Петровым сыном Сморова да с своим человеком с Неклюдом коробью з доспехом, а в коробье доспеху: пять пансыров, да пять шоломов, да наручи шамахинские, да трои наручи московские, да наколенки; да тут же въ коробье закладнои пансырь въ четырех гривнах Григорья Васильева сына Плещеева… Да с ними ж отослал есми шатер, да пять гребенин, да два таза, да три сковородки медяны, две черны, а третья белая, да став блюд колужских, да уксусница да солоница да перечница оловяные, да четыре седла вьючные, да четверы сумы, да четыре кожи вьючные…»).
Правда, и в таком случае напряженный марш длился недолго, и все равно догнать татар, бросивших обоз, русским было трудно – и немудрено, если, к примеру, в 1555 г., после памятного сражения при Судьбищах, Девлет-Гирей I и его воинство, стремясь оторваться от русских, шло, по сообщению сторож, «в одход наспех по семидесяти верст на день…»!
Остановка предполагала разбивку лагеря, и, говоря о лагерной стоянке, невольно вспоминаешь живописное описание лагеря русской конницы, оставленное все тем же Герберштейном. Вот оно: «Разбивая стан, они выбирают место попросторнее, где более знатные устанавливают палатки, прочие же втыкают в землю прутья в виде дуги и покрывают плащами, чтобы прятать туда седла, луки и остальное в этом роде и чтобы (самим) защититься от дождя Лошадей они выгоняют пастись [из-за чего их палатки бывают расставлены одна от другой очень далеко; они не укрепляют их ни повозками, ни рвом, ни другой какой преградой, разве что от природы это место окажется укреплено лесом, реками или болотами]…». Понятно, что, выбирая место для разбивка стана, высланные вперед «квартирьеры» должны были сыскать такое место, которое, во-первых, было бы достаточно богато водой – коняшки любят пить, и помногу (литров этак 20-25, а то и поболее, а сколько выпьет тысяч этак с 30 коняшек – страшно и представить. Потому то при Молодях русское войско и очень скоро стало испытывать серьезные проблемы со снабжением водой), а еще они любят есть (и тоже немало в пересчете на сухой фураж 4-5 кг ежедневно, если коняшка должна быть настоящим конем, а не волчьей сытью и травяным мешком, причем если люди еще и готовы поголодать ради славы, чести, за Бога, короля и страну, то на коняшек такие мотивы никак не действуют) – потому желательно было, чтобы место вокруг лагеря было бы еще и более или менее богато фуражом (европские теоретики исходили из того, что для ежедневного прокорма поголовья строевых и обозных лошадей в 20 тыс. нужно 400 акров пастбищ).
Но тут есть еще и другой момент. Описанная Герберштейном (и подхваченная другими – тем же Кл. Адамсом, к примеру) картина полудикого московитского войска (этакие дети природы, довольствующие минимумом еды и удобств) если и имеет отношение, то только к «лехкой» рати, не имеющей обоза и передвигающейся налегке. Ну а как перед нами «нормальная» рать, в которой есть и «наряд» (пусть и легкой, полевой, но тем не менее), и пехота (которая, кстати, передвигалась совсем не пешки, а либо на все тех же коняшках, либо на телегах/санях – по 2-3-4 человека на телегу) – обоз будет непременно, и не «лехкий кош с ествой», а «нормальный», как положено – и с провиантом, и с фуражом, и с амуницией (ядрами, зельем, фитилем и прочим воинским снарядом), не говоря уже о шатрах, тазах, сковородах, покровечных кожах и пр. барахле? Описание герберштейново тут никак не подойдет, и «квартирьеры» так или иначе должны были руководствоваться не только указанием найти место, обильное водой и фуражом (помним по 400 акров пастбищ для 20 тыс. лошадей), но и место то должно было быть непременно «крепкое», желательно при лесе (Судьбищи – лагерь Шереметева был разбит как раз возле дубравы, куда потом были загнаны возы и сделана засека для обороны от «царя». Опять же дрова и хворост – а иначе как сын боярский разведет огонь, наполнит котелок водой, бросит в него полную ложку проса, добавит соли и сварит; довольствуясь такой пищей?) или иным природным, естественным препятствиям (дело было достаточно важное, если сам государь не гнушался работой квартирьера – «а царь и великий князь того дня ездил смотрити мосту на Полоте и крепостей к Торонтову озеру»). И кош при разбивке лагеря, судя по всему, должен был быть «замкнут», т.е. повозки/сани должны были образовать закрытый периметр, который, в случае необходимости, мог быть использован для обороны.
Это требование было тем более важным, если предполагалось, что лагерь будет разбит не на день, а на более долгое время – если, к примеру, армия выступила в набег и, по татарскому обычаю, разбив базовый лагерь в «крепком» месте, выбросила вперед и в стороны «загоны» («розослав войну») с приказом brennen, morden und rauben («и сошлися великого князя воеводы во едино место в Молодечьну и, воевав Молодечьну, пошьли к Вильне и стали от Вилны за четыре десят верст, а людеи великого князя воеводы розослали воевоти около Вилны, и люди великого государя воевали от Вилны за пятнацать верст…»). Тем более это касалось лагеря армии, осадившей неприятельский город (про случай 1530 г., когда кош оказался незамкнут, и про печальные последствия этого, уже было сказано прежде)...
To be continued...
А вот и лагерь от Леонхарта нашего Фронспергера, который все:
Война – войной, а обед по расписанию. Всякий марш так или иначе, рано или поздно, но должен был заканчиваться остановкой. Рано или поздно – в зависимости от ситуации. Обычная скорость марша русского войска в те патриархальные , обремененного обозом (о размерах обоза у главного противника русских, татар, о легкости и маневренности которых ходят легенды, можно судить о приказе Менгли-Гирея I своим подданным, который, готовясь выступить против Большой Орды, «всем своим людем велел готовым быти,… и кони кормить, а у пяти б человек телега была, а по три кони у человека, а опричь иного корму, было бы у пяти человек по два вола…»), составляла не более 20-25 км в сутки (у Боплана татары, отправляясь в набег, на первых порах делали дневные переходы в 6 лье – около 25 км), а то и меньше. Лишь «лехкие» рати, шедшие впереди основной массы или посланные вдогон за бегущим неприятелем, могли совершать и большие переходы, сбросив все обременявшие ратников тяжести (пример Григория Русинова, который, судя по всему, был отряжен в составе такой «лехкой» рати вдогон за Мухаммед-Гиреем I, показателен – отправляясь в поход, он «отослал есми со службы в свою деревню с племянником своим с Васильем с Петровым сыном Сморова да с своим человеком с Неклюдом коробью з доспехом, а в коробье доспеху: пять пансыров, да пять шоломов, да наручи шамахинские, да трои наручи московские, да наколенки; да тут же въ коробье закладнои пансырь въ четырех гривнах Григорья Васильева сына Плещеева… Да с ними ж отослал есми шатер, да пять гребенин, да два таза, да три сковородки медяны, две черны, а третья белая, да став блюд колужских, да уксусница да солоница да перечница оловяные, да четыре седла вьючные, да четверы сумы, да четыре кожи вьючные…»).
Правда, и в таком случае напряженный марш длился недолго, и все равно догнать татар, бросивших обоз, русским было трудно – и немудрено, если, к примеру, в 1555 г., после памятного сражения при Судьбищах, Девлет-Гирей I и его воинство, стремясь оторваться от русских, шло, по сообщению сторож, «в одход наспех по семидесяти верст на день…»!
Остановка предполагала разбивку лагеря, и, говоря о лагерной стоянке, невольно вспоминаешь живописное описание лагеря русской конницы, оставленное все тем же Герберштейном. Вот оно: «Разбивая стан, они выбирают место попросторнее, где более знатные устанавливают палатки, прочие же втыкают в землю прутья в виде дуги и покрывают плащами, чтобы прятать туда седла, луки и остальное в этом роде и чтобы (самим) защититься от дождя Лошадей они выгоняют пастись [из-за чего их палатки бывают расставлены одна от другой очень далеко; они не укрепляют их ни повозками, ни рвом, ни другой какой преградой, разве что от природы это место окажется укреплено лесом, реками или болотами]…». Понятно, что, выбирая место для разбивка стана, высланные вперед «квартирьеры» должны были сыскать такое место, которое, во-первых, было бы достаточно богато водой – коняшки любят пить, и помногу (литров этак 20-25, а то и поболее, а сколько выпьет тысяч этак с 30 коняшек – страшно и представить. Потому то при Молодях русское войско и очень скоро стало испытывать серьезные проблемы со снабжением водой), а еще они любят есть (и тоже немало в пересчете на сухой фураж 4-5 кг ежедневно, если коняшка должна быть настоящим конем, а не волчьей сытью и травяным мешком, причем если люди еще и готовы поголодать ради славы, чести, за Бога, короля и страну, то на коняшек такие мотивы никак не действуют) – потому желательно было, чтобы место вокруг лагеря было бы еще и более или менее богато фуражом (европские теоретики исходили из того, что для ежедневного прокорма поголовья строевых и обозных лошадей в 20 тыс. нужно 400 акров пастбищ).
Но тут есть еще и другой момент. Описанная Герберштейном (и подхваченная другими – тем же Кл. Адамсом, к примеру) картина полудикого московитского войска (этакие дети природы, довольствующие минимумом еды и удобств) если и имеет отношение, то только к «лехкой» рати, не имеющей обоза и передвигающейся налегке. Ну а как перед нами «нормальная» рать, в которой есть и «наряд» (пусть и легкой, полевой, но тем не менее), и пехота (которая, кстати, передвигалась совсем не пешки, а либо на все тех же коняшках, либо на телегах/санях – по 2-3-4 человека на телегу) – обоз будет непременно, и не «лехкий кош с ествой», а «нормальный», как положено – и с провиантом, и с фуражом, и с амуницией (ядрами, зельем, фитилем и прочим воинским снарядом), не говоря уже о шатрах, тазах, сковородах, покровечных кожах и пр. барахле? Описание герберштейново тут никак не подойдет, и «квартирьеры» так или иначе должны были руководствоваться не только указанием найти место, обильное водой и фуражом (помним по 400 акров пастбищ для 20 тыс. лошадей), но и место то должно было быть непременно «крепкое», желательно при лесе (Судьбищи – лагерь Шереметева был разбит как раз возле дубравы, куда потом были загнаны возы и сделана засека для обороны от «царя». Опять же дрова и хворост – а иначе как сын боярский разведет огонь, наполнит котелок водой, бросит в него полную ложку проса, добавит соли и сварит; довольствуясь такой пищей?) или иным природным, естественным препятствиям (дело было достаточно важное, если сам государь не гнушался работой квартирьера – «а царь и великий князь того дня ездил смотрити мосту на Полоте и крепостей к Торонтову озеру»). И кош при разбивке лагеря, судя по всему, должен был быть «замкнут», т.е. повозки/сани должны были образовать закрытый периметр, который, в случае необходимости, мог быть использован для обороны.
Это требование было тем более важным, если предполагалось, что лагерь будет разбит не на день, а на более долгое время – если, к примеру, армия выступила в набег и, по татарскому обычаю, разбив базовый лагерь в «крепком» месте, выбросила вперед и в стороны «загоны» («розослав войну») с приказом brennen, morden und rauben («и сошлися великого князя воеводы во едино место в Молодечьну и, воевав Молодечьну, пошьли к Вильне и стали от Вилны за четыре десят верст, а людеи великого князя воеводы розослали воевоти около Вилны, и люди великого государя воевали от Вилны за пятнацать верст…»). Тем более это касалось лагеря армии, осадившей неприятельский город (про случай 1530 г., когда кош оказался незамкнут, и про печальные последствия этого, уже было сказано прежде)...
To be continued...
А вот и лагерь от Леонхарта нашего Фронспергера, который все: