А вот вам
интересный пост про обычаи войны...
Оригинал взят у
wyradhe в Ч. 2. Я.Гордин, Дадан-Юрт, Ермолов. Опрос
Оригинал взят у
wyradhe в Ч. 2. Я.Гордин, Дадан-Юрт, Ермолов. ОпросЧ. 2. Я.Гордин, Дадан-Юрт, Ермолов. Опрос
(Кстати. Почему бы не случиться кампании за перезахоронение Б.А. Березовского на горячо любимой им родине? Известно ведь, что он рвался туда (на родину) душой, и такое перезахоронение стало бы актом прощения и дани памяти покойного титана Возрождения (как отметил Евгений Киселев, "Борис Березовский и вправду был фигурой шекспировского масштаба... настоящим европейцем, интеллектуалом высшей пробы"). Перезахоронение не потребовало бы ни от кого и волоска, а меж тем дало бы возможность части лучших людей города - как с Эха Москвы, так и из прочих цитаделей, - отдать дань скорби и почитания уважаемому ими деятелю, которого им в свое время пришлось оплакивать и восхвалять лишь на расстоянии. При перезахоронении они могли бы получить возможность восполнить эту недостачу. Все же остальные доставили бы себе полезное поучение, видя, кто пошел на соответствующее траурное шествие.
Все в выигрыше, никто не в проигрыше. Можно было бы, правда, ставить вопрос о проигрыше самой родины от обсуждаемой меры, но на фоне кремлевского стено-некрополя плюс Мавзолея В.И.Ленина ей в этом отношении уже ничего не страшно).
Собственно, сабж.
Между 1725 и серединой 1760-х гг. (не удивлюсь, если это было проведено Екатериной и составившими ее военную знать военачальниками Елизаветы и ее собственными выдвиженцами, но возможно, случилось еще раньше - этого я не проверял) Российская империя повысила планку обращения на войне с гражданским населением неприятеля - частично до уровня лучших европейских образцов того времени (ее как раз и в Европе повышали), частично еще выше.
Новый уровень состоял в следующем.
Воюющая сторона не приказывает своим солдатам истреблять мирное население противника - ни стихийно по желанию, ни по разнарядке или тотально, ни ради какой военной пользы.
Воюющая сторона не допускает и пресекает стихийные расправы своих солдат над мирным населением противника, за одним возможным исключением:
- если при штурме населенного пункта, отказавшегося сдаться, причем боевые действия захватывают городскую застройку, воины штурмующей стороны по ходу боя при взятии города стихийно расправляются с попавшимся под руку мирным населением
- то воюющая сторона не обязана пресекать такие их действия и вообще заботиться об этом моменте - ни заранее, ни по ходу дела. Она это _может_ сделать из великодушия, милосердия или политического расчета, но не обязана, и байдефолт ответственность за все расправы, которые при этом последуют, слагается на сторону, обороняющую населенный пункт.
Считалось при этом (то ли всеми, то ли, что вероятнее, поначалу лишь более великодушными военачальниками), что только в чрезвычайных случаях особо упорной или рискованной борьбы можно НЕ проявлять указанного великодушия, т.е. НЕ заботиться специально о том, чтобы вражеских гражданских, не участвующих в борьбе, прицельно не убивали и по ходу штурма и овладения городом с боями.
Однако даже если такая забота проявлялась, т.е., скажем, перед штурмом специально отдавался приказ не трогать мирное население или по меньшей мере женщин и несовершеннолетних, а по ходу штурма разъяренные войска этот приказ нарушали - пресекать это силой или наказывать уже не полагалось.
В приказе Суворова перед штурмом Праги в 1794 г. стояло: "В дома не забегать [подразумевается: если оттуда не ведется огонь и там нет неприятеля]; неприятеля, просящего пощады, щадить, безоружных не убивать; с бабами не воевать; малолеток не трогать". Однако при взятии Праги, как только в боях оказались задействованы городские дома, развернулась резня, не разбиравшая ни женщин, ни малолеток, ни того, о каком доме шло дело - о том, где был какой-то неприятель, или о любом другом.
В 1790 перед штурмом Измаила Суворов не считал нужным и давать такой предупредительный приказ, как перед Прагой, а, напротив, извещал в ультиматуме "Превосходительному Господину Сераскиру Магамету-паше Айдозле, командующему в Измаиле; почтенным Султанам и прочим пашам и всем чиновникам":
"Приступая к осаде и штурму Измаила российскими войсками, в знатном числе состоящими, но, соблюдая долг человечества, дабы отвратить кровопролитие и жестокость, при том бываемую, даю знать чрез сие Вашему Превосходительству и почтенным Султанам! И требую отдачи без сопротивления. Тут будут показаны всевозможные способы к выгодам вашим и всех жителей! О чем и ожидаю о сего чрез двадцать четыре часа решительного от вас уведомления к восприятию мне действий. В противном же случае поздно будет пособить человечеству, когда не могут быть пощажены не только никто, но и самые женщины и невинные младенцы от раздраженного воинства, и за то никто как Вы и все чиновники пред Богом ответ дать должны".
(Совершенно такой же ультиматум предъявляет коменданту Гарфлера литературный король Генрих V у Шекспира, акт III, сцена 3).
Привожу в пример Суворова потому, что он известен как раз особым великодушием к неприятельской стороне.
При этом в чрезвычайных случаях _грозить_ можно было и поголовным (т.е. организованным, приказным) истреблением гарнизона, если он не сдастся, и поголовным (т.е. организованным) истреблением населения. Грозить (чтобы пункт сдался от страха миром) - но не делать. Тот же Суворов перед штурмом Измаила дал и другой краткий ультиматум: " 24 часа на размышление для сдачи - и воля; первые мои выстрелы уже неволя; штурм — смерть. Чего оставляю вам на рассмотрение". Здесь в краткой форме сделана именно угроза поголовного истребления гарнизона, если он не сдастся до начала штурма. Ультиматум был отклонен, штурм состоялся и стоил огромных потерь, однако на деле в Измаиле взяли множество пленных их состава гарнизона (9 тысяч), в том числе целые отряды, если они прекращали сопротивление и сдавались.
Откуда взялась сама угроза и почему ее считали допустимым применять как угрозу, но не исполнять? Старинное правило ведения войн гласило, что коллектив, выступающий на войне как автономный сопротивляющийся центр, в отместку за упорное сопротивление или мятеж может быть уничтожен поголовно - хотя и крайне не стоит к этому праву прибегать. Эталонный пример: Армия римлян-республиканцев, контролировавшая Африку, но разбитая там Цезарем, отступила к африканскому городу Парада. Однако город не желал связываться с побежденными и не открыл им ворота, т.е. изменил им. Тогда они "взяли город с бою, снесли на его площадь кучу дров со всеми пожитками горожан, подожгли ее, всех жителей без различия пола, звания и возраста связали и живыми бросили в огонь, предав их таким образом мучительной казни". Хотя сам Цезарь так жестоко никогда бы не поступил, его враги-республиканцы этой акцией не вышли за пределы тогдашних законов войны, правда, проявив в их рамках максимально возможную жестокость: город выступил против них как организованное целое, они и уничтожили все его население как целое, поголовно, да еще и мучительно. В последующие века дело в целом не менялось. Целым городам и замкам еще в позднем средневековье могли предъявляться ультиматумы: "Сдайтесь, или, если дело дойдет до штурма, в городе и замке будет приказано истребить все живое без различия пола и возраста" (независимо от того, участвует ли этот кто-то в обороне). Правда, эти ультиматумы и делались очень редко, и почти никогда не приводились в исполнение до конца. Но вот куда более обычным делом было то, что при взятии с боя не покорившихся городов солдатам своей армии предоставлялось от одного до трех дней любых безнаказанных насильственных действий по отношению к имуществу, а обычно и жизни местного населения по произволу солдат (в XVIII веке - уже только против имущества). Великодушные или благочестивые командиры могли этого не применять и издавать приказы, регламентирующие поведение солдат, но и обратное тоже не считалось преступным.
В течение XVII - первой половины XVIII в. произошел переворот, завершившийся обсуждаемым повышением планки, и поголовное истребление людей во взятом с бою населенном пункте перешло в разряд недопустимых зверств (как и предписание истреблять мирных жителей выборочно, или, например, истребление уже взятых в плен противников - за исключением тех случаев, когда возможности держать их под стражей отсутствовали или иссякали, так что сохранение им жизни грозило тем, что они взбунтуются или убегут и вновь окажутся в рядах неприятеля. В этом случае считалось допустимым их уничтожить, хотя можно было и просто плюнуть и распустить - кто прибьется обратно к своим, ну, что ж поделаешь). Но вот _грозить_ (в исключительных случаях) применением этой старой (и в старое время тоже исключительной) нормы было можно - в качестве военной хитрости, направленной на то, чтобы попробовать добиться капитуляции противника вовсе без кровопролития.
Описанная планка, оформившаяся как жесткая норма в течение первой трети / первой половины XVIII в., действовала примерно до 1815 года, то есть до того, как сошли со сцены престарелыми те военные, при рождении и юности которых она окончательно утвердилась, - те военные, кто начинал младшими офицерами на войнах середины XVIII в. Суворов и Наполеон и их генералы действовали как раз в рамках этого подхода (и означали собой старшее и младшее поколение его носителей). А вот те, кто служил младшими офицерами и офицерами среднего звена в самих наполеоновских войнах, стали поднимать планку еще выше, и в 1860-х - 1870-х гг. по обычаям войны ни одна сторона не должна была предоставлять своим солдатам свободы уничтожать прицельно гражданских, не участвующих в борьбе, ни при каком штурме.
В чем состояло превышение российского поднятия планки в XVIII в. над европейским? В том, что изложенные выше правила были автоматически распространены в Российской империи на войны с "варварскими", а также "дикарскими" кланово-племенными обществами, которые сами этих правил могли не признавать и не знать (и в которых всякий дееспособный мужчина - воин, а семья - вспомогательная сила + ячейка военного снабжения). Один из примеров - операции того же Суворова против ногайцев. В Европе на войне с такими обществами применение описанной планки довольно долго оставалась делом частного великодушия данного командира, и ситуация всерьез изменилась лишь в середине XIX в. Савари, герцог Ровиго, командуя в Алжире в 1832, приказал устроить массовое (но не обязательно поголовное) истребление племени эль-уффия без различия пола и возраста. Что и было сделано (помимо боеспособных мужчин, множество женщин, стариков и детей было уничтожено вне боя: были убиты практически все боеспособные мужчины, доля убитых женщин и детей велика, но неизвестна, 30 женщин и несколько десятков стариков и детей были уведены пленными). Савари был известен как человек жестокий, но формально военного преступления по тому времени в этом не было. Часть общественного мнения, в том числе часть армии считала, что такие действия позорны для европейской армии и ДОЛЖНЫ БЫ БЫТЬ твердо признаны преступлениями, а не быть оставлены в пограничной зоне нормы на усмотрение командующих, но именно что шла вокруг этого борьба - с разными вариантами. Например, некоторые французские офицеры в Алжире считали вопиющим делом вырезание племенной мятежной группы поголовно, а полагали, что надо тут соблюдать такое правило: мужчин из таких групп старше 15 лет можно (не обязательно, но можно) и поголовно истреблять, а женщин и подростков младше 15-ти - на край можно депортировать в колонии, но нельзя убивать. Третьи и в армии, и в обществе требовали приведения планки в таких войнах хотя бы к общеевропейской начала XIX в., что в итоге и состоялось.
***
К Ермолову все это имеет то отношение, что он был бы как раз очень не против понижения планки в самых разных областях военного обычая. Так, он считал вполне уместным подсылать к вражескому правителю диверсантов-убийц, которые прикончат его из-за угла (иное дело - если он погибнет в бою, коли в бой полезет; тут никто бы не возмущался), и предлагал Кутузову в 1812 г. учинить такое с Наполеоном. Кутузов поинтересовался, не сумасшедший ли тот, кто это предложил, и очень быстро торпедировал это начинание ( http://wyradhe.livejournal.com/78580.html ). По его действиям на Кавказе видно, что он полагал, что Российская империя напрасно распространила вышеописанный подход на операции против обществ первобытных и диких.
Однако коль скоро Российская империя его именно так и распространила, то и Ермолов стремился прямо соответствующих норм не нарушать. То есть не переходить за рубеж "стихийное избиение жителе при овладении штурмом ожесточенно обороняемым, в том числе в домах, населенным пунктом". Но уж на сам этот рубеж он выходил всегда, когда, по его мнению, это было полезно в военном отношении.
В частности, воюя с группой чеченских селений, совершавших набеги, Ермолов пришел к той мысли, что взять такое селение легко тогда, когда там нет женщин и детей, поскольку, когда они там есть, чеченцы защищают селение более ожесточенно. Если же женщины и дети заранее уведены из селения в безопасный лес, то и селение обороняют не так упорно и легко сдают при превосходстве наступающего. Побудить же защитников заранее вывести женщин и детей можно, устрашив их тем, что иначе они при штурме во множестве погибнут от рук штурмующих. До Ермолова российские военачальники такого не допускали (что тоже довольно характерно), и потому он сам решил подготовить такой первый показательный пример.
Это было прогибание планки без ее полного проламывания. Без полного проламывания - потому что ежели при ожесточенной обороне отказывающегося сдаться пункта, по ходу преодоления сопротивления в домах солдаты начинают стихийно истреблять жителей без различия пола и возраста (в этих ли домах, в других ли) в меру своего желания - это планка допускала как нежелательное, но терпимое проявление ожесточения воюющих.
Но вот специально готовить ситуацию, в которой такому избиению предстояло бы осуществиться, чтобы, не нарушая прямо указанной планки, все же истребить какое-то количество женщин и детей и этим добиться чего-то от неприятеля, - это было никак не в духе планки, не для таких маневров ее устанавливали, - и это уж было прогибание ее Ермоловым до того пункта, за которым он должен был бы перед собой признать, что он ее просто проламывает. Этого он делать, действительно, не хотел.
В Дадан-юрте он это и осуществил (из примерно 800 человек всех жителей уцелело около 150), о чем и писал: "...При атаке сих деревень, лежащих в твердых и лесистых местах, знал я, что потеря наша должна быть чувствительною, если жители оных не удалят прежде жён своих, детей и имущество, которых защищают они всегда отчаянно, и что понудить их к удалению жён может один только пример ужаса. В сём намерении приказал я... окружить селение Дадан-юрт, лежащее на Тереке, предложить жителям оставить оное, и буде станут противиться, наказать оружием, никому не давая пощады [*]. Чеченцы не послушали предложения, защищались с ожесточением. Двор каждый почти окружен был высоким забором, и надлежало каждый штурмовать. Многие из жителей, когда врывались солдаты в дома, умерщвляли жён своих в глазах их, дабы во власть их не доставались. Многие из женщин бросались на солдат с кинжалами. Большую часть дня продолжалось сражение самое упорное, и ни в одном доселе случае не имели мы столько значительной потери, ибо кроме офицеров простиралась оная убитыми и ранеными до двухсот человек. Со стороны неприятеля все, бывшие с оружием, истреблены, и число оных не менее могло быть четырёхсот человек. Женщин и детей взято в плен до ста сорока, которых солдаты из сожаления пощадили как уже оставшихся без всякой защиты и просивших помилования - но гораздо большее число вырезано было или в домах погибло от действия артиллерии и пожара".
Из другого документа известно, что в плен было взято еще 14 мужчин, принимавших участие в обороне, "в совершенном обессилении".
[*] Понимать ермоловский синтаксис здесь можно двояко: "наказать оружием, никому не давая пощады" может относиться к "приказать" (приказал истребить поголовно, если не оставят селения) и к "предложить" ("никому не давать пощады" - не часть приказа войскам, а часть "предложения"=ультиматума чеченцам: "предложить жителям оставить оное, и буде станут противиться, наказать оружием, никому не давая пощады" = заявить "сдайте селение, а если будете оборонять, все население будет полностью истреблено). В первом случае Ермолов именно что приказал истребить население поголовно, во втором - это часть угрозы в составе ультиматума. Собственно говоря, от Ермолова теоретически можно было бы ждать и первого, однако в этом случае получится, что солдаты вопиющим образом нарушили прямой приказ о поголовном истреблении, пощадив 140 женщин и детей и 14 мужчин. Такое нарушение прикаща представляется совершенно невероятным. Теоретически на него мог бы пойти начальник этого отряда ген. Сысоев, но сказано, что пощадили в стихийном порядке сами солдаты - следовательно, приказа об истреблении они не имели. Кроме того, в "предложение" сдать селение должна была, естественно, войти угроза на случай несдачи селения, без такой угрозы предложение не имело бы никакого смысла. Соответственно, "и буде станут противиться etc." у Ермолова и по тексту должно быть скорее изложением "предложения", чем частью приказа войскам на случай непринятия этого предложения. По совокупности этих соображений (прежде всего первого) видно, что Ермолов приказа об истреблении не отдавал, а намеренно вызвал к жизни ситуацию "резня при штурме".
После этого из остальных селений чеченцы выводили женщин, детей и т.д. заранее, и потому при начале боя сдавали их и отступали оттуда без ожесточенного сопротивления.
***
Известный писатель, большой "либерал" (в рф. значении), поклонник гайдароельцинскихреформ (http://www.svoboda.org/content/article/1908376.html ), а также декабристов Я.Гордин обращался к биографии Ермолова несколько раз, и в журнальном формате, и в виде ЖЗЛовского тома, и в рассказе на Эхе Москвы ( http://echo.msk.ru/programs/time/954882-echo/ ).
При этом и там, и там он рисует дело так, что Ермолов там просто истреблял прицельно в организованном порядке мирное население, а на Эхе рассказывает, что это произошло не ПРИ штурме, а ПОСЛЕ штурма, причем по контексту получается, что Ермолов это истребление предписал, а солдаты хоть частично просаботировали (впрочем, о Суворове в Праге он там говорит куда более несуразное: "Суворов сделал такую вещь: он отдал Прагу на поток разграбление солдатам без всяких разграничений. Начались массовые убийства... Когда варшавяне увидели, что произошло в Праге, то Варшава капитулировала. Суворов был в восторге, ... он считал, что жестокостью с Прагой он спас Варшаву". См. выше о том, что он там кому на что отдавал). Цитирую: "Ермолов пошел тем же путем. Был выбран этот самый крупный аул Дадан-юрт, сотни жителей, в том числе женщин и детей, которые были после штурма почти целиком уничтожены. Там сколько-то осталось, уже солдаты кого-то там пощадили. Это была страшная резня, после которой чеченцы, при приближении русских войск, женщин, детей, стариков из аулов уводили в леса. И тогда они довольно легко сдавали аулы..."
То есть вот даже сам Ермолов, человек весьма жестокий и лично сторонник более жестоких методов войны, чем были приняты в Российской империи, придавал настолько великое значение той самой границе - "стихийно солдаты при штурме истреблять попавших под руку жителей могут, но не после штурма; и прямо приказывать им такое нельзя" - что даже и _желая_ привести к массовому истреблению жителей, он этой границы не стал прямо нарушать,
- а Я. Гордин этого и замечать не стал и нарисовал дело так, будто Ермолов (как и Суворов) эту границу не то что проломил, а и в мыслях не имел ее существования.
А теперь вопрос: как вы полагаете, а как же оценил цитируемый безусловно рукопожатный автор таковые предприятия Ермолова (причем даже не реальные, а вот в том виде, в каком он сам их представляет)? И почему?
(Кстати. Почему бы не случиться кампании за перезахоронение Б.А. Березовского на горячо любимой им родине? Известно ведь, что он рвался туда (на родину) душой, и такое перезахоронение стало бы актом прощения и дани памяти покойного титана Возрождения (как отметил Евгений Киселев, "Борис Березовский и вправду был фигурой шекспировского масштаба... настоящим европейцем, интеллектуалом высшей пробы"). Перезахоронение не потребовало бы ни от кого и волоска, а меж тем дало бы возможность части лучших людей города - как с Эха Москвы, так и из прочих цитаделей, - отдать дань скорби и почитания уважаемому ими деятелю, которого им в свое время пришлось оплакивать и восхвалять лишь на расстоянии. При перезахоронении они могли бы получить возможность восполнить эту недостачу. Все же остальные доставили бы себе полезное поучение, видя, кто пошел на соответствующее траурное шествие.
Все в выигрыше, никто не в проигрыше. Можно было бы, правда, ставить вопрос о проигрыше самой родины от обсуждаемой меры, но на фоне кремлевского стено-некрополя плюс Мавзолея В.И.Ленина ей в этом отношении уже ничего не страшно).
Собственно, сабж.
Между 1725 и серединой 1760-х гг. (не удивлюсь, если это было проведено Екатериной и составившими ее военную знать военачальниками Елизаветы и ее собственными выдвиженцами, но возможно, случилось еще раньше - этого я не проверял) Российская империя повысила планку обращения на войне с гражданским населением неприятеля - частично до уровня лучших европейских образцов того времени (ее как раз и в Европе повышали), частично еще выше.
Новый уровень состоял в следующем.
Воюющая сторона не приказывает своим солдатам истреблять мирное население противника - ни стихийно по желанию, ни по разнарядке или тотально, ни ради какой военной пользы.
Воюющая сторона не допускает и пресекает стихийные расправы своих солдат над мирным населением противника, за одним возможным исключением:
- если при штурме населенного пункта, отказавшегося сдаться, причем боевые действия захватывают городскую застройку, воины штурмующей стороны по ходу боя при взятии города стихийно расправляются с попавшимся под руку мирным населением
- то воюющая сторона не обязана пресекать такие их действия и вообще заботиться об этом моменте - ни заранее, ни по ходу дела. Она это _может_ сделать из великодушия, милосердия или политического расчета, но не обязана, и байдефолт ответственность за все расправы, которые при этом последуют, слагается на сторону, обороняющую населенный пункт.
Считалось при этом (то ли всеми, то ли, что вероятнее, поначалу лишь более великодушными военачальниками), что только в чрезвычайных случаях особо упорной или рискованной борьбы можно НЕ проявлять указанного великодушия, т.е. НЕ заботиться специально о том, чтобы вражеских гражданских, не участвующих в борьбе, прицельно не убивали и по ходу штурма и овладения городом с боями.
Однако даже если такая забота проявлялась, т.е., скажем, перед штурмом специально отдавался приказ не трогать мирное население или по меньшей мере женщин и несовершеннолетних, а по ходу штурма разъяренные войска этот приказ нарушали - пресекать это силой или наказывать уже не полагалось.
В приказе Суворова перед штурмом Праги в 1794 г. стояло: "В дома не забегать [подразумевается: если оттуда не ведется огонь и там нет неприятеля]; неприятеля, просящего пощады, щадить, безоружных не убивать; с бабами не воевать; малолеток не трогать". Однако при взятии Праги, как только в боях оказались задействованы городские дома, развернулась резня, не разбиравшая ни женщин, ни малолеток, ни того, о каком доме шло дело - о том, где был какой-то неприятель, или о любом другом.
В 1790 перед штурмом Измаила Суворов не считал нужным и давать такой предупредительный приказ, как перед Прагой, а, напротив, извещал в ультиматуме "Превосходительному Господину Сераскиру Магамету-паше Айдозле, командующему в Измаиле; почтенным Султанам и прочим пашам и всем чиновникам":
"Приступая к осаде и штурму Измаила российскими войсками, в знатном числе состоящими, но, соблюдая долг человечества, дабы отвратить кровопролитие и жестокость, при том бываемую, даю знать чрез сие Вашему Превосходительству и почтенным Султанам! И требую отдачи без сопротивления. Тут будут показаны всевозможные способы к выгодам вашим и всех жителей! О чем и ожидаю о сего чрез двадцать четыре часа решительного от вас уведомления к восприятию мне действий. В противном же случае поздно будет пособить человечеству, когда не могут быть пощажены не только никто, но и самые женщины и невинные младенцы от раздраженного воинства, и за то никто как Вы и все чиновники пред Богом ответ дать должны".
(Совершенно такой же ультиматум предъявляет коменданту Гарфлера литературный король Генрих V у Шекспира, акт III, сцена 3).
Привожу в пример Суворова потому, что он известен как раз особым великодушием к неприятельской стороне.
При этом в чрезвычайных случаях _грозить_ можно было и поголовным (т.е. организованным, приказным) истреблением гарнизона, если он не сдастся, и поголовным (т.е. организованным) истреблением населения. Грозить (чтобы пункт сдался от страха миром) - но не делать. Тот же Суворов перед штурмом Измаила дал и другой краткий ультиматум: " 24 часа на размышление для сдачи - и воля; первые мои выстрелы уже неволя; штурм — смерть. Чего оставляю вам на рассмотрение". Здесь в краткой форме сделана именно угроза поголовного истребления гарнизона, если он не сдастся до начала штурма. Ультиматум был отклонен, штурм состоялся и стоил огромных потерь, однако на деле в Измаиле взяли множество пленных их состава гарнизона (9 тысяч), в том числе целые отряды, если они прекращали сопротивление и сдавались.
Откуда взялась сама угроза и почему ее считали допустимым применять как угрозу, но не исполнять? Старинное правило ведения войн гласило, что коллектив, выступающий на войне как автономный сопротивляющийся центр, в отместку за упорное сопротивление или мятеж может быть уничтожен поголовно - хотя и крайне не стоит к этому праву прибегать. Эталонный пример: Армия римлян-республиканцев, контролировавшая Африку, но разбитая там Цезарем, отступила к африканскому городу Парада. Однако город не желал связываться с побежденными и не открыл им ворота, т.е. изменил им. Тогда они "взяли город с бою, снесли на его площадь кучу дров со всеми пожитками горожан, подожгли ее, всех жителей без различия пола, звания и возраста связали и живыми бросили в огонь, предав их таким образом мучительной казни". Хотя сам Цезарь так жестоко никогда бы не поступил, его враги-республиканцы этой акцией не вышли за пределы тогдашних законов войны, правда, проявив в их рамках максимально возможную жестокость: город выступил против них как организованное целое, они и уничтожили все его население как целое, поголовно, да еще и мучительно. В последующие века дело в целом не менялось. Целым городам и замкам еще в позднем средневековье могли предъявляться ультиматумы: "Сдайтесь, или, если дело дойдет до штурма, в городе и замке будет приказано истребить все живое без различия пола и возраста" (независимо от того, участвует ли этот кто-то в обороне). Правда, эти ультиматумы и делались очень редко, и почти никогда не приводились в исполнение до конца. Но вот куда более обычным делом было то, что при взятии с боя не покорившихся городов солдатам своей армии предоставлялось от одного до трех дней любых безнаказанных насильственных действий по отношению к имуществу, а обычно и жизни местного населения по произволу солдат (в XVIII веке - уже только против имущества). Великодушные или благочестивые командиры могли этого не применять и издавать приказы, регламентирующие поведение солдат, но и обратное тоже не считалось преступным.
В течение XVII - первой половины XVIII в. произошел переворот, завершившийся обсуждаемым повышением планки, и поголовное истребление людей во взятом с бою населенном пункте перешло в разряд недопустимых зверств (как и предписание истреблять мирных жителей выборочно, или, например, истребление уже взятых в плен противников - за исключением тех случаев, когда возможности держать их под стражей отсутствовали или иссякали, так что сохранение им жизни грозило тем, что они взбунтуются или убегут и вновь окажутся в рядах неприятеля. В этом случае считалось допустимым их уничтожить, хотя можно было и просто плюнуть и распустить - кто прибьется обратно к своим, ну, что ж поделаешь). Но вот _грозить_ (в исключительных случаях) применением этой старой (и в старое время тоже исключительной) нормы было можно - в качестве военной хитрости, направленной на то, чтобы попробовать добиться капитуляции противника вовсе без кровопролития.
Описанная планка, оформившаяся как жесткая норма в течение первой трети / первой половины XVIII в., действовала примерно до 1815 года, то есть до того, как сошли со сцены престарелыми те военные, при рождении и юности которых она окончательно утвердилась, - те военные, кто начинал младшими офицерами на войнах середины XVIII в. Суворов и Наполеон и их генералы действовали как раз в рамках этого подхода (и означали собой старшее и младшее поколение его носителей). А вот те, кто служил младшими офицерами и офицерами среднего звена в самих наполеоновских войнах, стали поднимать планку еще выше, и в 1860-х - 1870-х гг. по обычаям войны ни одна сторона не должна была предоставлять своим солдатам свободы уничтожать прицельно гражданских, не участвующих в борьбе, ни при каком штурме.
В чем состояло превышение российского поднятия планки в XVIII в. над европейским? В том, что изложенные выше правила были автоматически распространены в Российской империи на войны с "варварскими", а также "дикарскими" кланово-племенными обществами, которые сами этих правил могли не признавать и не знать (и в которых всякий дееспособный мужчина - воин, а семья - вспомогательная сила + ячейка военного снабжения). Один из примеров - операции того же Суворова против ногайцев. В Европе на войне с такими обществами применение описанной планки довольно долго оставалась делом частного великодушия данного командира, и ситуация всерьез изменилась лишь в середине XIX в. Савари, герцог Ровиго, командуя в Алжире в 1832, приказал устроить массовое (но не обязательно поголовное) истребление племени эль-уффия без различия пола и возраста. Что и было сделано (помимо боеспособных мужчин, множество женщин, стариков и детей было уничтожено вне боя: были убиты практически все боеспособные мужчины, доля убитых женщин и детей велика, но неизвестна, 30 женщин и несколько десятков стариков и детей были уведены пленными). Савари был известен как человек жестокий, но формально военного преступления по тому времени в этом не было. Часть общественного мнения, в том числе часть армии считала, что такие действия позорны для европейской армии и ДОЛЖНЫ БЫ БЫТЬ твердо признаны преступлениями, а не быть оставлены в пограничной зоне нормы на усмотрение командующих, но именно что шла вокруг этого борьба - с разными вариантами. Например, некоторые французские офицеры в Алжире считали вопиющим делом вырезание племенной мятежной группы поголовно, а полагали, что надо тут соблюдать такое правило: мужчин из таких групп старше 15 лет можно (не обязательно, но можно) и поголовно истреблять, а женщин и подростков младше 15-ти - на край можно депортировать в колонии, но нельзя убивать. Третьи и в армии, и в обществе требовали приведения планки в таких войнах хотя бы к общеевропейской начала XIX в., что в итоге и состоялось.
***
К Ермолову все это имеет то отношение, что он был бы как раз очень не против понижения планки в самых разных областях военного обычая. Так, он считал вполне уместным подсылать к вражескому правителю диверсантов-убийц, которые прикончат его из-за угла (иное дело - если он погибнет в бою, коли в бой полезет; тут никто бы не возмущался), и предлагал Кутузову в 1812 г. учинить такое с Наполеоном. Кутузов поинтересовался, не сумасшедший ли тот, кто это предложил, и очень быстро торпедировал это начинание ( http://wyradhe.livejournal.com/78580.html ). По его действиям на Кавказе видно, что он полагал, что Российская империя напрасно распространила вышеописанный подход на операции против обществ первобытных и диких.
Однако коль скоро Российская империя его именно так и распространила, то и Ермолов стремился прямо соответствующих норм не нарушать. То есть не переходить за рубеж "стихийное избиение жителе при овладении штурмом ожесточенно обороняемым, в том числе в домах, населенным пунктом". Но уж на сам этот рубеж он выходил всегда, когда, по его мнению, это было полезно в военном отношении.
В частности, воюя с группой чеченских селений, совершавших набеги, Ермолов пришел к той мысли, что взять такое селение легко тогда, когда там нет женщин и детей, поскольку, когда они там есть, чеченцы защищают селение более ожесточенно. Если же женщины и дети заранее уведены из селения в безопасный лес, то и селение обороняют не так упорно и легко сдают при превосходстве наступающего. Побудить же защитников заранее вывести женщин и детей можно, устрашив их тем, что иначе они при штурме во множестве погибнут от рук штурмующих. До Ермолова российские военачальники такого не допускали (что тоже довольно характерно), и потому он сам решил подготовить такой первый показательный пример.
Это было прогибание планки без ее полного проламывания. Без полного проламывания - потому что ежели при ожесточенной обороне отказывающегося сдаться пункта, по ходу преодоления сопротивления в домах солдаты начинают стихийно истреблять жителей без различия пола и возраста (в этих ли домах, в других ли) в меру своего желания - это планка допускала как нежелательное, но терпимое проявление ожесточения воюющих.
Но вот специально готовить ситуацию, в которой такому избиению предстояло бы осуществиться, чтобы, не нарушая прямо указанной планки, все же истребить какое-то количество женщин и детей и этим добиться чего-то от неприятеля, - это было никак не в духе планки, не для таких маневров ее устанавливали, - и это уж было прогибание ее Ермоловым до того пункта, за которым он должен был бы перед собой признать, что он ее просто проламывает. Этого он делать, действительно, не хотел.
В Дадан-юрте он это и осуществил (из примерно 800 человек всех жителей уцелело около 150), о чем и писал: "...При атаке сих деревень, лежащих в твердых и лесистых местах, знал я, что потеря наша должна быть чувствительною, если жители оных не удалят прежде жён своих, детей и имущество, которых защищают они всегда отчаянно, и что понудить их к удалению жён может один только пример ужаса. В сём намерении приказал я... окружить селение Дадан-юрт, лежащее на Тереке, предложить жителям оставить оное, и буде станут противиться, наказать оружием, никому не давая пощады [*]. Чеченцы не послушали предложения, защищались с ожесточением. Двор каждый почти окружен был высоким забором, и надлежало каждый штурмовать. Многие из жителей, когда врывались солдаты в дома, умерщвляли жён своих в глазах их, дабы во власть их не доставались. Многие из женщин бросались на солдат с кинжалами. Большую часть дня продолжалось сражение самое упорное, и ни в одном доселе случае не имели мы столько значительной потери, ибо кроме офицеров простиралась оная убитыми и ранеными до двухсот человек. Со стороны неприятеля все, бывшие с оружием, истреблены, и число оных не менее могло быть четырёхсот человек. Женщин и детей взято в плен до ста сорока, которых солдаты из сожаления пощадили как уже оставшихся без всякой защиты и просивших помилования - но гораздо большее число вырезано было или в домах погибло от действия артиллерии и пожара".
Из другого документа известно, что в плен было взято еще 14 мужчин, принимавших участие в обороне, "в совершенном обессилении".
[*] Понимать ермоловский синтаксис здесь можно двояко: "наказать оружием, никому не давая пощады" может относиться к "приказать" (приказал истребить поголовно, если не оставят селения) и к "предложить" ("никому не давать пощады" - не часть приказа войскам, а часть "предложения"=ультиматума чеченцам: "предложить жителям оставить оное, и буде станут противиться, наказать оружием, никому не давая пощады" = заявить "сдайте селение, а если будете оборонять, все население будет полностью истреблено). В первом случае Ермолов именно что приказал истребить население поголовно, во втором - это часть угрозы в составе ультиматума. Собственно говоря, от Ермолова теоретически можно было бы ждать и первого, однако в этом случае получится, что солдаты вопиющим образом нарушили прямой приказ о поголовном истреблении, пощадив 140 женщин и детей и 14 мужчин. Такое нарушение прикаща представляется совершенно невероятным. Теоретически на него мог бы пойти начальник этого отряда ген. Сысоев, но сказано, что пощадили в стихийном порядке сами солдаты - следовательно, приказа об истреблении они не имели. Кроме того, в "предложение" сдать селение должна была, естественно, войти угроза на случай несдачи селения, без такой угрозы предложение не имело бы никакого смысла. Соответственно, "и буде станут противиться etc." у Ермолова и по тексту должно быть скорее изложением "предложения", чем частью приказа войскам на случай непринятия этого предложения. По совокупности этих соображений (прежде всего первого) видно, что Ермолов приказа об истреблении не отдавал, а намеренно вызвал к жизни ситуацию "резня при штурме".
После этого из остальных селений чеченцы выводили женщин, детей и т.д. заранее, и потому при начале боя сдавали их и отступали оттуда без ожесточенного сопротивления.
***
Известный писатель, большой "либерал" (в рф. значении), поклонник гайдароельцинскихреформ (http://www.svoboda.org/content/article/1908376.html ), а также декабристов Я.Гордин обращался к биографии Ермолова несколько раз, и в журнальном формате, и в виде ЖЗЛовского тома, и в рассказе на Эхе Москвы ( http://echo.msk.ru/programs/time/954882-echo/ ).
При этом и там, и там он рисует дело так, что Ермолов там просто истреблял прицельно в организованном порядке мирное население, а на Эхе рассказывает, что это произошло не ПРИ штурме, а ПОСЛЕ штурма, причем по контексту получается, что Ермолов это истребление предписал, а солдаты хоть частично просаботировали (впрочем, о Суворове в Праге он там говорит куда более несуразное: "Суворов сделал такую вещь: он отдал Прагу на поток разграбление солдатам без всяких разграничений. Начались массовые убийства... Когда варшавяне увидели, что произошло в Праге, то Варшава капитулировала. Суворов был в восторге, ... он считал, что жестокостью с Прагой он спас Варшаву". См. выше о том, что он там кому на что отдавал). Цитирую: "Ермолов пошел тем же путем. Был выбран этот самый крупный аул Дадан-юрт, сотни жителей, в том числе женщин и детей, которые были после штурма почти целиком уничтожены. Там сколько-то осталось, уже солдаты кого-то там пощадили. Это была страшная резня, после которой чеченцы, при приближении русских войск, женщин, детей, стариков из аулов уводили в леса. И тогда они довольно легко сдавали аулы..."
То есть вот даже сам Ермолов, человек весьма жестокий и лично сторонник более жестоких методов войны, чем были приняты в Российской империи, придавал настолько великое значение той самой границе - "стихийно солдаты при штурме истреблять попавших под руку жителей могут, но не после штурма; и прямо приказывать им такое нельзя" - что даже и _желая_ привести к массовому истреблению жителей, он этой границы не стал прямо нарушать,
- а Я. Гордин этого и замечать не стал и нарисовал дело так, будто Ермолов (как и Суворов) эту границу не то что проломил, а и в мыслях не имел ее существования.
А теперь вопрос: как вы полагаете, а как же оценил цитируемый безусловно рукопожатный автор таковые предприятия Ермолова (причем даже не реальные, а вот в том виде, в каком он сам их представляет)? И почему?