Легионы III Рима. И на "литовской украине"...
Уфф! Наконец-то, затянувшаяся часть про стратегию подошла к концу. Теперь на очереди - тактика...
Теперь несколько слов о «литовской» «украине». Вот как по мне, так именно здесь московская стратегия наиболее противоречива. С одной стороны, если речь идет о возвращении «старины» и праотеческой «отчины», то и политика иными средствами должна иметь соответствующий вид. Но с другой стороны, именно этого мы как раз и не наблюдаем (во всяком случае, применительно к XVI в. Впрочем, если уж на то дело пошло, то, справедливости ради говоря, обе стороны не особо церемонились в выборе средств и методов ведения войны, но это забегая вперед). Скорее наоборот, действия московских войск на территории ВКЛ носили обычный для того времени характер – формула «и Божиею милостию, дал Бог, воеводы великого государя и люди все вышли из Литовьскые земли здравы с многим пленом» вполне себе стандартна и раз за разом встречается в описаниях действий московских воевод и служилых людей на территории ВКЛ (опять же, справедливости ради, литовцы тоже охулки на руку не клали – не менее типичная фраза: «[То]го же лета приходили литовь[ски]е люди к Радогощу, да и город сож[гл]и и наместника Стефана Лыко[ва] в городе сожгли, а детей его в поло[н] взяли и полону много имали». Другео дело, что военная машина Русского государства была в организационных вопросах боле эффективна, нежели аналогичные структуры ВКЛ, почему московские рейды отличались большим размахом и разрушительностью, нежели литовские).
Складывается такое впечатление, что мы присутствуем при эскалации насилия, причем с обеих сторон (с той поправкой, что Москва в этом поучаствовала больше по той простой причине, что с конца XV в. она была наступающей стороной, а Литва – ушла в глухую оборону). Отстраняясь от частностей, осмелимся предложить такую модель. Активные (порой чрез меры) действия пограничных «баронов» (и не только их, но и простых мещан/мужиков/казаков – нужное вписать по списку. Случайно ли, к примеру, московские власти жалуются на набеги жителей пограничных литовских городов и тянувших к ним уездов. Как там в Новгороде Великом – кинули клич на торжище – ну а как, есть еще сила молодецкая, пойти погулять на сопредельную сторону? И тут же сбирается буйная ватажка во главе с каким-нить Васькой Буслаевым, и понеслось) по переделу собственности с обеих сторон – обычная практика. Угон скота, увоз крестьян (насильственный, как правило – рабочие руки нужны. Не мы такие, жизнь такая!) – все это было в порядке вещей и воспринималось как нечто должное, допустимое, но до поры до времени. Затем Иван III, почувствовав силу (и, соответственно, слабину на «той» стороне), решил использовать момент (о чем я уже писал накоротке) и начинает под лозунгом «защиты старины» переманивать на свою сторону литовских «можновладцев» вместе с их землями («отчинами»).
Запущенный процесс поначалу давал неплохие результаты – политика литовских великих князей по постепенному, методом малого шевеления, ущемлению привилегий удельных князьцов давала определенный мотив для недовольства последних, и наметился было поток переселенцев. Но, увы, к началу XVI в. он иссяк – все недовольные отъехали, а те, кто остался, такого острого желания уже не испытывали. И тогда в Москве было решено подтолкнуть их к принятию решения – вы уж там определитесь, туда или сюда. И чтобы пограничные «бароны» поскорее определились, в дело был пущен уже опробованный на Казани механизм – или рать безперестани со всеми вытекающими отсюда последствиями, или же переходна темную сторону Силы под государеву высокую руку со всеми полагающимися печеньками.
Однако, как выяснилось довольно быстро, и такая стратегия оказалась недостаточно эффективна – те, кто остался после волны отъездов в конце XV в., в массе своей оставались верны Ягеллонам. Все-таки, похоже, климат при дворе Сигизмунда I и Василия III стал существенно разниться (не то, что при Иване Большом и его современниках Казимире и Александре), и начинает намечаться обратная тенденция (отъезд, несмотря на крестоцелование, Константина Острожского и Остафея Дашкевича – симптом, что ни говори!). И в ходе 1-й Смоленской войны в Москве пришли к выводу, что ожидать новых актов добровольного (или добровольно-принудительного) перехода что пограничных «баронов», что городов (типа Смоленска) с уездами и волостьмина темную сторону Силы под высокую государскую руку ожидать уже не приходится.
С этого момента война приобретает иной характер. Она ведется уже без оглядки на некий, условно говоря, «гуманизм», живущие по ту сторону границы уже не рассматриваются как потенциальные подданные, но как враждебно настроенное население. Принцип «война кормит войну» запускается на полную мощность, и вторгающиеся московские и новгородские полки (а уж татары – те само собой) действуют так, как привыкли, не особо заморачиваясь соображениями гуманности (уж если они и на своей земле не отличались добрым нравом, «силно имая» все, что нравится, то на неприятельской земле – чего стесняться?). Естественно, что это ни в коем случае не добавляло любви к ним со стороны тамошних литовских мужиков (в этом плане примечательна судьба воеводы князя П.И. Шуйского – после поражения на р. Ула воевода, сумев скрыться от преследовавших его литовских «воинников», был пойман местными мужиками и «посажен в воду». С явно недружелюбным отношением туземцев столкнулись московские перелеты, которые «выбрали свободу», перебравшись под власть Сигизмунда II в годы очередной русско-литовской войны 1561 – 1572 гг. Дело порой доходило даже до friendly fire, когда, что называется, «свой свово не познаша», и литовские шляхтичи вкупе с местными мужиками побивали отряды московитов, служивших Сигизмунду).
И в этой ситуации Москва, не отказываясь от намерений расширить свои владения за счет ягеллонских земель, переходит к иной стратегии закрепления за собой завоеванных территорий. И вот в ходе Стародубской войны ставятся грады Себеж и Велиж (кстати, а вот и тема для разговора есть – Себежская экспедиция. Надо будет посмотреть на вопрос – что из него можно будет извлечь!). Но еще интереснее в этом плане будет создание «Линии Грозного» (ну, если хотите, можно и по другому – Полоцкого УР) после взятия Полоцка и неудачи с замирением на «смоленских» условиях Иван принял решение удержать за собой Полочанщину через возведение здесь сети крепостей, что и было проделано в конце 60-х гг., под занавес очередной русско-литовской войны..
Одна из крепостей Полоцкого УРа, Сокол:
Теперь несколько слов о «литовской» «украине». Вот как по мне, так именно здесь московская стратегия наиболее противоречива. С одной стороны, если речь идет о возвращении «старины» и праотеческой «отчины», то и политика иными средствами должна иметь соответствующий вид. Но с другой стороны, именно этого мы как раз и не наблюдаем (во всяком случае, применительно к XVI в. Впрочем, если уж на то дело пошло, то, справедливости ради говоря, обе стороны не особо церемонились в выборе средств и методов ведения войны, но это забегая вперед). Скорее наоборот, действия московских войск на территории ВКЛ носили обычный для того времени характер – формула «и Божиею милостию, дал Бог, воеводы великого государя и люди все вышли из Литовьскые земли здравы с многим пленом» вполне себе стандартна и раз за разом встречается в описаниях действий московских воевод и служилых людей на территории ВКЛ (опять же, справедливости ради, литовцы тоже охулки на руку не клали – не менее типичная фраза: «[То]го же лета приходили литовь[ски]е люди к Радогощу, да и город сож[гл]и и наместника Стефана Лыко[ва] в городе сожгли, а детей его в поло[н] взяли и полону много имали». Другео дело, что военная машина Русского государства была в организационных вопросах боле эффективна, нежели аналогичные структуры ВКЛ, почему московские рейды отличались большим размахом и разрушительностью, нежели литовские).
Складывается такое впечатление, что мы присутствуем при эскалации насилия, причем с обеих сторон (с той поправкой, что Москва в этом поучаствовала больше по той простой причине, что с конца XV в. она была наступающей стороной, а Литва – ушла в глухую оборону). Отстраняясь от частностей, осмелимся предложить такую модель. Активные (порой чрез меры) действия пограничных «баронов» (и не только их, но и простых мещан/мужиков/казаков – нужное вписать по списку. Случайно ли, к примеру, московские власти жалуются на набеги жителей пограничных литовских городов и тянувших к ним уездов. Как там в Новгороде Великом – кинули клич на торжище – ну а как, есть еще сила молодецкая, пойти погулять на сопредельную сторону? И тут же сбирается буйная ватажка во главе с каким-нить Васькой Буслаевым, и понеслось) по переделу собственности с обеих сторон – обычная практика. Угон скота, увоз крестьян (насильственный, как правило – рабочие руки нужны. Не мы такие, жизнь такая!) – все это было в порядке вещей и воспринималось как нечто должное, допустимое, но до поры до времени. Затем Иван III, почувствовав силу (и, соответственно, слабину на «той» стороне), решил использовать момент (о чем я уже писал накоротке) и начинает под лозунгом «защиты старины» переманивать на свою сторону литовских «можновладцев» вместе с их землями («отчинами»).
Запущенный процесс поначалу давал неплохие результаты – политика литовских великих князей по постепенному, методом малого шевеления, ущемлению привилегий удельных князьцов давала определенный мотив для недовольства последних, и наметился было поток переселенцев. Но, увы, к началу XVI в. он иссяк – все недовольные отъехали, а те, кто остался, такого острого желания уже не испытывали. И тогда в Москве было решено подтолкнуть их к принятию решения – вы уж там определитесь, туда или сюда. И чтобы пограничные «бароны» поскорее определились, в дело был пущен уже опробованный на Казани механизм – или рать безперестани со всеми вытекающими отсюда последствиями, или же переход
Однако, как выяснилось довольно быстро, и такая стратегия оказалась недостаточно эффективна – те, кто остался после волны отъездов в конце XV в., в массе своей оставались верны Ягеллонам. Все-таки, похоже, климат при дворе Сигизмунда I и Василия III стал существенно разниться (не то, что при Иване Большом и его современниках Казимире и Александре), и начинает намечаться обратная тенденция (отъезд, несмотря на крестоцелование, Константина Острожского и Остафея Дашкевича – симптом, что ни говори!). И в ходе 1-й Смоленской войны в Москве пришли к выводу, что ожидать новых актов добровольного (или добровольно-принудительного) перехода что пограничных «баронов», что городов (типа Смоленска) с уездами и волостьми
С этого момента война приобретает иной характер. Она ведется уже без оглядки на некий, условно говоря, «гуманизм», живущие по ту сторону границы уже не рассматриваются как потенциальные подданные, но как враждебно настроенное население. Принцип «война кормит войну» запускается на полную мощность, и вторгающиеся московские и новгородские полки (а уж татары – те само собой) действуют так, как привыкли, не особо заморачиваясь соображениями гуманности (уж если они и на своей земле не отличались добрым нравом, «силно имая» все, что нравится, то на неприятельской земле – чего стесняться?). Естественно, что это ни в коем случае не добавляло любви к ним со стороны тамошних литовских мужиков (в этом плане примечательна судьба воеводы князя П.И. Шуйского – после поражения на р. Ула воевода, сумев скрыться от преследовавших его литовских «воинников», был пойман местными мужиками и «посажен в воду». С явно недружелюбным отношением туземцев столкнулись московские перелеты, которые «выбрали свободу», перебравшись под власть Сигизмунда II в годы очередной русско-литовской войны 1561 – 1572 гг. Дело порой доходило даже до friendly fire, когда, что называется, «свой свово не познаша», и литовские шляхтичи вкупе с местными мужиками побивали отряды московитов, служивших Сигизмунду).
И в этой ситуации Москва, не отказываясь от намерений расширить свои владения за счет ягеллонских земель, переходит к иной стратегии закрепления за собой завоеванных территорий. И вот в ходе Стародубской войны ставятся грады Себеж и Велиж (кстати, а вот и тема для разговора есть – Себежская экспедиция. Надо будет посмотреть на вопрос – что из него можно будет извлечь!). Но еще интереснее в этом плане будет создание «Линии Грозного» (ну, если хотите, можно и по другому – Полоцкого УР) после взятия Полоцка и неудачи с замирением на «смоленских» условиях Иван принял решение удержать за собой Полочанщину через возведение здесь сети крепостей, что и было проделано в конце 60-х гг., под занавес очередной русско-литовской войны..
Одна из крепостей Полоцкого УРа, Сокол: