Легионы III Рима. "Своими доспехи всеми доволни бяху..."
Выходные закончились, пауза, вызванная штилем - тоже, можно продолжит разговор за "ориентализацию"...
События начала 70-х гг. XV в. как бы подвели своеобразный итог первому этапу формирования классической московской военной машины. Альтернатива «ориентализации» была отвергнута (разбив новгородскую судовую рать на Ильмень-озере, москвичи «доспехи (с павших новгородцев – Thor) снимающее в воду метаху, а инии огню предаша, не бяху им требе, но своими доспехи всеми доволни бяху» ). Сменилось еще два поколения, и вот имперский дипломат С. Герберштейн дает ставшее классическим описание московитского всадника времен 1-й Смоленской войны 1512-1522 гг. (тиражируемое потом к месту и не к месту его эпигонами. Процитируем его полностью, ибо оно того стоит как зарисовка, сделанная с натуры): «Лошади у них (московитов – Thor) маленькие, холощенные, не подкованы; узда самая легкая; седла приспособлены с таким расчетом, что всадники могут безо всякого труда поворачиваться во все стороны и стрелять из лука. Сидя на лошади, они так подтягивают ноги, что совсем не способны выдержать достаточно сильного удара копья или стрелы. К шпорам прибегают весьма немногие, а большинство пользуется плеткой, которая всегда висит на мизинце правой руки, так что в любой момент, когда нужно, они могут схватить ее и пустить в ход, а если дело опять дойдет до оружия, то они оставляют плетку и она свободно свисает с руки. Обыкновенное их оружие – лук, стрелы, топор и палка наподобие (римского) цеста, которая по-русски называется kesteni, а по-польски – bassalick. Саблю употребляют те, кто познатнее и побогаче. Продолговатые кинжалы, висящие наподобие ножей, спрятаны в ножнах до такой степени глубоко, что с трудом можно добраться до верхней части рукояти и схватить ее в случае надобности. Далее, повод узды у них в употреблении длинный, с дырочкой на конце; они привязывают его к (одному из) пальцев левой руки, чтобы можно было схватить лук и, натянув его, выстрелить (не выпуская повода). Хотя они держат в руках узду, лук, саблю, стрелу и плеть одновременно, однако ловко и без всякого затруднения умеют пользоваться ими. Некоторые из более знатных носят панцирь, латы, сделанные искусно, как будто из чешуи, и наручи; весьма у немногих есть шлем заостренный кверху наподобие пирамиды. Некоторые носят шелковое платье, подбитое войлоком, для защиты от всяких ударов; употребляют они и копья…».
Герберштейновы московиты с посольской "стойки":
Любопытно, что картина, описанная Герберштейном, в целом находит подтверждение в духовных грамотах московских служилых людей времен Василия III и начала эпохи Ивана Грозного (с 60-х гг. XVI в. духовные грамоты становятся менее информативными на предмет описания предметов вооружения). Лучше всего отражена в завещаниях служилых людей той эпохи их «сбруйность». Перечень доспехов, встречающихся в духовных, весьма разнообразен и включает в себя пансыри, юшманы (юмшаны), бехтерцы, зерцала, кольчуги и тегиляи, защитные наголовья – шеломы и шапки (железные и «мисюрские»), защиту для рук (наручи) и ног (бутурлыки и «наколенки»). Самым распространенным видом доспеха, если судить по текстам, был пансырь. В просмотренных нами 64 духовных грамотах конца XV – нач. 80-х гг. XVI вв. упоминания о пансырях встречаются 15 раз, тогда как бехтерцы названы 5 раз, 4 раза – юшманы и по 2 раза – зерцала и кольчуги. Мягкий, стеганый доспех, тегиляй, встречается 9 раз. Защитные наголовья упоминаются 18 раз – в 15 случаях речь идет о шеломах, а в 3 случаях – о шапках (железных, мисюрских и «саженых»). Наручи встречаются 6 раз, наколенники 5 и бутурлыки – всего 2 раза. Конечно, выборку нельзя назвать абсолютно репрезентативной, однако определенная закономерность, на наш взгляд, все же прослеживается. «Стандартный» комплект доспехов для московского всадника в это время включал, судя по всему, пансырь или бехтерец, в отдельных случаях заменяемый тегиляем, и защитное наголовье-шелом. Тегиляи в зависимости от материала сильно различались по цене (в духовных упоминаются тегиляи «киндячные», «отласные», «бархатные з золотом», «камчатые», «мухоярные», «безенные») и, следовательно, самые дорогие использовались богатыми дворянами и детьми боярскими (как дополнение к пансырю или иному металлическому доспеху ). Те тегиляи, что были попроще и подешевле, носили бедные дети боярские и послужильцы. Защита рук и ног встречалась, как правило, лишь у самых зажиточных дворян и детей боярских и аристократов. Они же для усиления защиты использовали и зерцала.
Примечательно, что среди элементов доспеха наряду с пансырями, шеломами, зерцалами и наручами «московскими» часто встречаются ввезенные из-за рубежа, причем если в 1-й пол. XVI в. чаще всего встречаются доспехи «шамахейские» (т.е. изготовленные иранскими и кавказскими мастерами шеломы, юшманы, бехтерцы, наколенники и наручи), то во 2-й пол. столетия появляются и западноевропейские – «немецкие» и «меделянские» пансыри несколько раз упоминаются в духовных грамотах 60-х гг. XVI в. И, судя по тому, как часто встречаются в духовных элементы доспеха, изготовленные восточными мастерами, причем не только у богатых и знатных служилых людей, но и у дворян и детей боярских средней руки, трудно согласиться с мнением М.В. Фехнера о «второстепенности» русского оружейного импорта в XVI в.
Меньше сведений имеется в завещаниях относительно «оружности». Чаще всего упоминаются сабли – обычно «черькаские» и «турские», иногда «булатные», «ширинские» и «нагайского дела с наводом» (в 14 грамотах) и саадаки (в 10-ти случаях). Дважды отдельно называются луки, «ординские» и «крымские», один раз – колчан (с 71 стрелой ). По два раза упоминаются копья и рогатины, причем по одному разу раздельно: копья принадлежали знатному служилому человеку, Д.Г. Плещееву, а 2 рогатины упоминаются в числе прочей «служобной рухляди» (вместе с 2-мя саблями, 2-мя седлами сафьянными, 2-мя – вьючными и 6-ю «служобными» сумами) в завещании неизвестного сына боярского, судя по всему, небогатого. Князь же С.М. Мезецкой среди прочего оружия, завещаемого своему племяннику князю Ю.И. Мезецкому, упоминает два копья и рогатину. Тут необходимо отметить одно любопытное обстоятельство. Среди предметов «конского наряда», упоминаемых в завещаниях, чаще всего называются седла «бархатные и сафьянные» и иные, различаемые прежде всего по месту изготовления (однако же, судя по всему, в общем однотипные) – «нагайские», «ординские», «крымъские», «колмацкие» и «турские». Вместе с тем в завещании Григория Русинова упоминаются седла иного происхождения и конструкции, а именно «седло плоские луки» и «лятцкое». Упоминание последнего седла представляет особый интерес, так как в Польше и Литве лучный конный бой отнюдь не доминировал, как в Московии, и местные всадники предпочитали сражаться, используя холодное и древковое оружие ближнего боя. Следовательно, можно предположить, что утверждение Герберштейна о том, что конные московские воины не способны выдержать удар копьем или дротиком, не совсем верно, во всяком случае, по отношению к некоторым русским всадникам 1-й трети XVI в. (Да и позднее копье оставалось на вооружении некоторых детей боярских. Так, например, в десятне 1577 г. по Коломенскому уезду боярский сын Иван Хохулин сообщал, что «…быти ему на службе на коне, в пансыре, в шеломе, в саадаке, в сабле с копьем да за ним человек на коне в пансыре, в шапке железной, в саадаке, в сабле с рогатиною, да конь простой, да человек на мерине с вьюком…» ). Да и в документах есть упоминания про искусных мастеров "копейного боя".
Огнестрельного оружия, кстати, в перечнях имущества нет, если не считать упоминания о 2-х «пищалях звериных» (одна из них оценена была в 2 руб.) в завещании кн. Ю.А. Оболенского. Явно здесь речь идет не о боевом, а об охотничьем оружии (но к этому вопросу мы еще вернемся дальше).
Т.о., изучение материалов духовных грамот позволяют представить примерный облик московского служилого человека конца XV – 60-х гг. XVI в. Облаченный в шелом и пансырь и вооруженный саблей и саадаком (похоже, что при Иване Грозном сабля и саадак стали стандартным вооружением сына боярского – своего рода статусным оружием), сын боярский выступал в поход, восседая на коне и окруженный 2-3, а то и более послужильцами на конях и меринах, оснащенных примерно также, как и их господин. 1-2 кошовых человека присматривали в обозе-«кошу» за имуществом служилого человека, которое включало в себя запасных и вьючных коней и меринов, его платье (кафтаны, однорядки, шапки, колпаки, шубы и пр.), всевозможную посуду (сковороды, тазы, котлы, блюда, солоницы, перечницы, уксусницы и пр.), ковры, вьючные седла и переметные сумы, «кожицы покровечные», войлоки, «шетерь» и т.д.
В последней трети XVI – начале XVII вв. в описанной выше картине начинают происходить некоторые изменения, которые получат дальнейшее развитие уже в послесмутное время. Прежде всего процессы имущественного расслоения среди детей боярских Русского государства развиваются со все большей скоростью. Поместная система, которая, по замыслу ее создателей (Ивана III и его советников) должна была обеспечивать служилых людей необходим минимумом средств для того, чтобы подняться в поход (сверх минимума средства давало нерегулярное государево денежное жалованье, различные единовременные выплаты, награды, широко распространенная, судя по все тем же духовным грамотам, практика одалживания взаймы денег, коней, доспеха и пр. и т.д.), переживала глубокий кризис (и государство, стремясь спасти детей боярских от разорения, вынуждено было идти на экстраординарные меры – прежде всего ограничивая крестьянский переход вплоть до полного его запрета). Добавим к этому и массовое верстание в дети боярские тех же казаков и прочих вольных гулящих людей в 80-е – 90-е гг. XVI в., когда в связи с началом освоения Поля и продвижения передовой линии обороны вглубь Степи потребовалось резко нарастить численность конных служилых людей на крымской и ногайской украинах. Массовый приток в ряды служилого чина такого рода свежей крови при том, что новоиспеченные дети боярские верстались минимальными поместными окладами (да и то зачастую лишь на бумаге) и к тому без каких-либо гарантий обеспечения выделяемых наделов рабочими руками, неизбежно вел к тому, что качество «людности, конности, сбруйности и оружности» поместной конницы должно было упасть. С другой стороны, «классический» «полковой» сын боярский здесь, на «украинах», был существенно потеснен «детьми боярскими беспомесными и новиками самопальниками, и черкасами, и белодворцами, и пушкарями, и затинщиками, и стрельцами и атаманами, и казаками полскими», «устроенными» в «конную самопальную службу». Да и сами дети боярские, оценив преимущества огнестрельного оружия, стали мало-помалу обзаводиться «санопалами» (на первых порах – в качестве дополнения к традиционному и испытанному в боях и походах саадаку). И вот, к примеру, в 1608/1609 г. некий Тимофей Грачев бьет челом Яну Сапеге с просьбой сыскать и вернуть ему отнятое в Ростове митрополичьими детьми боярскими имущество – «три лошеди с седлами, с уздами, санапал, да саадак, да саблю, да кафтан вишнев сукна лундыш, да 10 рублев денег…».
Одним словом, на рубеже XVI/XVII вв. рядом с привычным нам по описаниям иностранцев и актовыми материалам конным одоспешенным лучником появляется и конный «санопалник» – в массе своей бездоспешный, выезжавший в поход сам собою на одном коне (в лучшем случае – имея заводного и/или вьючного коня) с «санопалом» (под кторым имелась в виду, судя по всему, прежде всего та же пищаль, но оснащенная либо колесцовым, либо кремневым замком, или же облегченный карабин – «съезжая пищаль»). Кстати, стоит отметить, что в разрядных записях под 7080 г. впервые появляется запись о самопалах в комплекте царского оружия и доспеха в походе, а в памятке, рожденной в недрах Разрядного приказа для царя Владислава Жигимонтовича около 1610 г., было прописано, что в государевом походе в Государевом полку перед государем «едут самопальники»...
Ну вот, думаю, что в принципе за "санопальника" из царского эскорта сойдет (рисовал камрад
vened_14):
События начала 70-х гг. XV в. как бы подвели своеобразный итог первому этапу формирования классической московской военной машины. Альтернатива «ориентализации» была отвергнута (разбив новгородскую судовую рать на Ильмень-озере, москвичи «доспехи (с павших новгородцев – Thor) снимающее в воду метаху, а инии огню предаша, не бяху им требе, но своими доспехи всеми доволни бяху» ). Сменилось еще два поколения, и вот имперский дипломат С. Герберштейн дает ставшее классическим описание московитского всадника времен 1-й Смоленской войны 1512-1522 гг. (тиражируемое потом к месту и не к месту его эпигонами. Процитируем его полностью, ибо оно того стоит как зарисовка, сделанная с натуры): «Лошади у них (московитов – Thor) маленькие, холощенные, не подкованы; узда самая легкая; седла приспособлены с таким расчетом, что всадники могут безо всякого труда поворачиваться во все стороны и стрелять из лука. Сидя на лошади, они так подтягивают ноги, что совсем не способны выдержать достаточно сильного удара копья или стрелы. К шпорам прибегают весьма немногие, а большинство пользуется плеткой, которая всегда висит на мизинце правой руки, так что в любой момент, когда нужно, они могут схватить ее и пустить в ход, а если дело опять дойдет до оружия, то они оставляют плетку и она свободно свисает с руки. Обыкновенное их оружие – лук, стрелы, топор и палка наподобие (римского) цеста, которая по-русски называется kesteni, а по-польски – bassalick. Саблю употребляют те, кто познатнее и побогаче. Продолговатые кинжалы, висящие наподобие ножей, спрятаны в ножнах до такой степени глубоко, что с трудом можно добраться до верхней части рукояти и схватить ее в случае надобности. Далее, повод узды у них в употреблении длинный, с дырочкой на конце; они привязывают его к (одному из) пальцев левой руки, чтобы можно было схватить лук и, натянув его, выстрелить (не выпуская повода). Хотя они держат в руках узду, лук, саблю, стрелу и плеть одновременно, однако ловко и без всякого затруднения умеют пользоваться ими. Некоторые из более знатных носят панцирь, латы, сделанные искусно, как будто из чешуи, и наручи; весьма у немногих есть шлем заостренный кверху наподобие пирамиды. Некоторые носят шелковое платье, подбитое войлоком, для защиты от всяких ударов; употребляют они и копья…».
Герберштейновы московиты с посольской "стойки":
Любопытно, что картина, описанная Герберштейном, в целом находит подтверждение в духовных грамотах московских служилых людей времен Василия III и начала эпохи Ивана Грозного (с 60-х гг. XVI в. духовные грамоты становятся менее информативными на предмет описания предметов вооружения). Лучше всего отражена в завещаниях служилых людей той эпохи их «сбруйность». Перечень доспехов, встречающихся в духовных, весьма разнообразен и включает в себя пансыри, юшманы (юмшаны), бехтерцы, зерцала, кольчуги и тегиляи, защитные наголовья – шеломы и шапки (железные и «мисюрские»), защиту для рук (наручи) и ног (бутурлыки и «наколенки»). Самым распространенным видом доспеха, если судить по текстам, был пансырь. В просмотренных нами 64 духовных грамотах конца XV – нач. 80-х гг. XVI вв. упоминания о пансырях встречаются 15 раз, тогда как бехтерцы названы 5 раз, 4 раза – юшманы и по 2 раза – зерцала и кольчуги. Мягкий, стеганый доспех, тегиляй, встречается 9 раз. Защитные наголовья упоминаются 18 раз – в 15 случаях речь идет о шеломах, а в 3 случаях – о шапках (железных, мисюрских и «саженых»). Наручи встречаются 6 раз, наколенники 5 и бутурлыки – всего 2 раза. Конечно, выборку нельзя назвать абсолютно репрезентативной, однако определенная закономерность, на наш взгляд, все же прослеживается. «Стандартный» комплект доспехов для московского всадника в это время включал, судя по всему, пансырь или бехтерец, в отдельных случаях заменяемый тегиляем, и защитное наголовье-шелом. Тегиляи в зависимости от материала сильно различались по цене (в духовных упоминаются тегиляи «киндячные», «отласные», «бархатные з золотом», «камчатые», «мухоярные», «безенные») и, следовательно, самые дорогие использовались богатыми дворянами и детьми боярскими (как дополнение к пансырю или иному металлическому доспеху ). Те тегиляи, что были попроще и подешевле, носили бедные дети боярские и послужильцы. Защита рук и ног встречалась, как правило, лишь у самых зажиточных дворян и детей боярских и аристократов. Они же для усиления защиты использовали и зерцала.
Примечательно, что среди элементов доспеха наряду с пансырями, шеломами, зерцалами и наручами «московскими» часто встречаются ввезенные из-за рубежа, причем если в 1-й пол. XVI в. чаще всего встречаются доспехи «шамахейские» (т.е. изготовленные иранскими и кавказскими мастерами шеломы, юшманы, бехтерцы, наколенники и наручи), то во 2-й пол. столетия появляются и западноевропейские – «немецкие» и «меделянские» пансыри несколько раз упоминаются в духовных грамотах 60-х гг. XVI в. И, судя по тому, как часто встречаются в духовных элементы доспеха, изготовленные восточными мастерами, причем не только у богатых и знатных служилых людей, но и у дворян и детей боярских средней руки, трудно согласиться с мнением М.В. Фехнера о «второстепенности» русского оружейного импорта в XVI в.
Меньше сведений имеется в завещаниях относительно «оружности». Чаще всего упоминаются сабли – обычно «черькаские» и «турские», иногда «булатные», «ширинские» и «нагайского дела с наводом» (в 14 грамотах) и саадаки (в 10-ти случаях). Дважды отдельно называются луки, «ординские» и «крымские», один раз – колчан (с 71 стрелой ). По два раза упоминаются копья и рогатины, причем по одному разу раздельно: копья принадлежали знатному служилому человеку, Д.Г. Плещееву, а 2 рогатины упоминаются в числе прочей «служобной рухляди» (вместе с 2-мя саблями, 2-мя седлами сафьянными, 2-мя – вьючными и 6-ю «служобными» сумами) в завещании неизвестного сына боярского, судя по всему, небогатого. Князь же С.М. Мезецкой среди прочего оружия, завещаемого своему племяннику князю Ю.И. Мезецкому, упоминает два копья и рогатину. Тут необходимо отметить одно любопытное обстоятельство. Среди предметов «конского наряда», упоминаемых в завещаниях, чаще всего называются седла «бархатные и сафьянные» и иные, различаемые прежде всего по месту изготовления (однако же, судя по всему, в общем однотипные) – «нагайские», «ординские», «крымъские», «колмацкие» и «турские». Вместе с тем в завещании Григория Русинова упоминаются седла иного происхождения и конструкции, а именно «седло плоские луки» и «лятцкое». Упоминание последнего седла представляет особый интерес, так как в Польше и Литве лучный конный бой отнюдь не доминировал, как в Московии, и местные всадники предпочитали сражаться, используя холодное и древковое оружие ближнего боя. Следовательно, можно предположить, что утверждение Герберштейна о том, что конные московские воины не способны выдержать удар копьем или дротиком, не совсем верно, во всяком случае, по отношению к некоторым русским всадникам 1-й трети XVI в. (Да и позднее копье оставалось на вооружении некоторых детей боярских. Так, например, в десятне 1577 г. по Коломенскому уезду боярский сын Иван Хохулин сообщал, что «…быти ему на службе на коне, в пансыре, в шеломе, в саадаке, в сабле с копьем да за ним человек на коне в пансыре, в шапке железной, в саадаке, в сабле с рогатиною, да конь простой, да человек на мерине с вьюком…» ). Да и в документах есть упоминания про искусных мастеров "копейного боя".
Огнестрельного оружия, кстати, в перечнях имущества нет, если не считать упоминания о 2-х «пищалях звериных» (одна из них оценена была в 2 руб.) в завещании кн. Ю.А. Оболенского. Явно здесь речь идет не о боевом, а об охотничьем оружии (но к этому вопросу мы еще вернемся дальше).
Т.о., изучение материалов духовных грамот позволяют представить примерный облик московского служилого человека конца XV – 60-х гг. XVI в. Облаченный в шелом и пансырь и вооруженный саблей и саадаком (похоже, что при Иване Грозном сабля и саадак стали стандартным вооружением сына боярского – своего рода статусным оружием), сын боярский выступал в поход, восседая на коне и окруженный 2-3, а то и более послужильцами на конях и меринах, оснащенных примерно также, как и их господин. 1-2 кошовых человека присматривали в обозе-«кошу» за имуществом служилого человека, которое включало в себя запасных и вьючных коней и меринов, его платье (кафтаны, однорядки, шапки, колпаки, шубы и пр.), всевозможную посуду (сковороды, тазы, котлы, блюда, солоницы, перечницы, уксусницы и пр.), ковры, вьючные седла и переметные сумы, «кожицы покровечные», войлоки, «шетерь» и т.д.
В последней трети XVI – начале XVII вв. в описанной выше картине начинают происходить некоторые изменения, которые получат дальнейшее развитие уже в послесмутное время. Прежде всего процессы имущественного расслоения среди детей боярских Русского государства развиваются со все большей скоростью. Поместная система, которая, по замыслу ее создателей (Ивана III и его советников) должна была обеспечивать служилых людей необходим минимумом средств для того, чтобы подняться в поход (сверх минимума средства давало нерегулярное государево денежное жалованье, различные единовременные выплаты, награды, широко распространенная, судя по все тем же духовным грамотам, практика одалживания взаймы денег, коней, доспеха и пр. и т.д.), переживала глубокий кризис (и государство, стремясь спасти детей боярских от разорения, вынуждено было идти на экстраординарные меры – прежде всего ограничивая крестьянский переход вплоть до полного его запрета). Добавим к этому и массовое верстание в дети боярские тех же казаков и прочих вольных гулящих людей в 80-е – 90-е гг. XVI в., когда в связи с началом освоения Поля и продвижения передовой линии обороны вглубь Степи потребовалось резко нарастить численность конных служилых людей на крымской и ногайской украинах. Массовый приток в ряды служилого чина такого рода свежей крови при том, что новоиспеченные дети боярские верстались минимальными поместными окладами (да и то зачастую лишь на бумаге) и к тому без каких-либо гарантий обеспечения выделяемых наделов рабочими руками, неизбежно вел к тому, что качество «людности, конности, сбруйности и оружности» поместной конницы должно было упасть. С другой стороны, «классический» «полковой» сын боярский здесь, на «украинах», был существенно потеснен «детьми боярскими беспомесными и новиками самопальниками, и черкасами, и белодворцами, и пушкарями, и затинщиками, и стрельцами и атаманами, и казаками полскими», «устроенными» в «конную самопальную службу». Да и сами дети боярские, оценив преимущества огнестрельного оружия, стали мало-помалу обзаводиться «санопалами» (на первых порах – в качестве дополнения к традиционному и испытанному в боях и походах саадаку). И вот, к примеру, в 1608/1609 г. некий Тимофей Грачев бьет челом Яну Сапеге с просьбой сыскать и вернуть ему отнятое в Ростове митрополичьими детьми боярскими имущество – «три лошеди с седлами, с уздами, санапал, да саадак, да саблю, да кафтан вишнев сукна лундыш, да 10 рублев денег…».
Одним словом, на рубеже XVI/XVII вв. рядом с привычным нам по описаниям иностранцев и актовыми материалам конным одоспешенным лучником появляется и конный «санопалник» – в массе своей бездоспешный, выезжавший в поход сам собою на одном коне (в лучшем случае – имея заводного и/или вьючного коня) с «санопалом» (под кторым имелась в виду, судя по всему, прежде всего та же пищаль, но оснащенная либо колесцовым, либо кремневым замком, или же облегченный карабин – «съезжая пищаль»). Кстати, стоит отметить, что в разрядных записях под 7080 г. впервые появляется запись о самопалах в комплекте царского оружия и доспеха в походе, а в памятке, рожденной в недрах Разрядного приказа для царя Владислава Жигимонтовича около 1610 г., было прописано, что в государевом походе в Государевом полку перед государем «едут самопальники»...
Ну вот, думаю, что в принципе за "санопальника" из царского эскорта сойдет (рисовал камрад
vened_14):