Князь и тивун. Продолжение...
Следующая часть про отмывание черного кобеля добела...
Но когда Иван взялся за ум и стал более чем серьезно относиться к своим обязанностям православного государя? Судя по всему, далеко не сразу. В «Летописце начала царства» в статье, помещенной под 7052 (1543/1544 гг.) отмечено, помимо всего прочего, что юный государь, «не мога терпети, что бояре безсчинье и самовольство чинят без великого князя веления, своим советом единомысленых своих советников многие убииства сотвориша своим хотением, и многие неправды земле учиниша в государеве младости», повелел казнить князя Андрея Шуйского – главу клана Шуйских. В том, что за Андреем Шуйским числилось немало всяких «неправд», в т.ч. и «великого мздоимства», сомневаться не приходится. Псковская летописная традиция (неофициальная и порой весьма критически настроенная по отношению к Москве) свидетельствовала, что «князь Андреи Михаилович Шюискои, а он был злодеи, не судя его писах, но дела его зла на пригородех, на волостех, старыа дела исцы наряжая, правя на людех ово сто рублеи, ово двесте, ово триста, ово боле, а во Пскове мастеревыя люди все делали на него даром, а болшии люди подаваша к немо уз дары…». Годом позже Иван «положил» опалу на князя Ивана Кубенского, среди вин которого были «многие неправды» и «великое мздоимство». Но, скорее всего, эти казни и опалы был вызваны всего лишь продолжавшейся борьбой боярских кланов за власть и влияние, и сам Иван тут вряд ли играл самостоятельную роль (впрочем, о какой самостоятельности можно вести речь, если ему не было тогда и 15-ти лет? Тут, кстати, напрашивается аналогия с Петром Великим, который до поры до времени не выказывал особого желания государственными делами утрудиться, спустив их на попечение бояр из «своей» клики, а сам потехами марсовым да нептуновыми занимался).
Летом 1546 г. происходит еще одно трагическое событие. В полевом лагере под Коломной, куда 16-летний Иван выехал со своим двором «по крымским вестем», были казнены сразу трое вельмож – князь И.И. Кубенский, Ф.С. и В.М. Воронцовы. Современник отметил одно обстоятельство этой казни, очевидно, сильно его поразившее – по его словам, «отцов духовных у них (казненных – Thor) перед их концем не было». Опале также подвергся боярин И.П. Федоров, которого «ободрана нага дръжали» (но казни боярин избежал, поскольку, по словам летописца, «против государя встречно не говорил, а во всем ся виноват чинил»). Пытке в Коломне подвергся И.М. Воронцов.
История, что и говорить, мрачная и темная, и сами русские летописцы, рассказывая о ней, говорили как-то нехотя, умалчивая о деталях произошедшего. Но вот что интересно – вся эта история, похоже, каким-то неизвестным нам образом связана с попыткой новгородских пищальников подать коллективную челобитную государю в связи с злоупотреблениями, допущенными при наборе пищальников в Новгороде как раз зимой 1545/1546 гг. и «розыском» по этому делу, которое как раз шло в эти месяцы (о которых говорится в уже упоминавшейся нами выше 4-й Новгородской летописи). И, что любопытно, в позднейших приписках к т.н. Царственной книге было указано, что бояр казнили по приказу великого князя «по прежнему их неудобьству, что многые мзды в государьстве его (Ивана – Thor) взимаху во многых государьскых и земьскых делех…». По мнению М.М. Крома, этот летописный пассаж вполне мог быть пересказом или парафразом официального приговора опальным. И что еще примечательно – старец Иосифо-Волоколамского монастыря Иосиф, обращаясь к вдове князя Кубенского старице Александре, писал, что хотя по воле Господа князь Иван и умер «горкою смертию», но «кровию мученическою вся грехи его омыл (выделено нами – Thor)…». Можно, конечно, исходя из контекста послания предположит, что Фотий, утешая вдову, имел в виду (он так прямо и пишет), что «един Бог безгрешен», а люди грешны по определению, но, с другой стороны, выделенную фразу инока можно истолковать и буквально, как прямое указание на то, что князь был казнен за дело и его смерть от топора палача аннулировала его прежние прегрешения.
Та самая казнь на миниатюре из Лицевого свода
Так или иначе, но и этот поразивший современников своей необычной жестокостью случай, видимо, был следствием продолжавшейся борьбы за власть. Иван явно еще не проникся осознанием своей высокой миссии, свидетельством чего служит оценка псковскими и новгородскими летописцами осеннего визита юного государя в Псков и Новгород. В Новгороде, отмечал летописец, окружавший Ивана, его брата Юрия и двоюродного брата Владимира двор вел себя «спесиво», а во Пскове, по словам тамошнего книжника, великий князь «не оуправив своеи отчины ничего», «христианом много протор и волокиты оучинив». Недовольные «неуправлением» псковичи отправили в Москву делегацию бить челом на государева наместника князя И.И. Пронского Турунтая в его лихоимстве (а князь, кстати, в это время был в чести при дворе государя и на свадьбе Ивана в январе 1547 г. был в дружках у царской невесты, Анастасии Захарьиной).
70 псковичей явились 3 июня 1547 г. к великому князю в его загородное сельцо Островок не ко времени – не прошло и полутора месяцев после большого пожара в Москве, в городе было неспокойно, искали, пытали и казнили «зажигальников». «И князь великеи осподарь ополелъся на пскович сих бесчествовал, – писал книжник, – обливаючи вином горячим, палил бороды и волосы да свечею зажигал, и повелел их покласти нагых по земле». Спасло челобитчиков от окончательной погибели недоброе извести из столицы – в Благовещенском соборе в Кремле рухнул на землю колокол, и Иван поспешно отъехал в столицу, «жалобъщиков не истеря».
Падение колокола стало вторым грозным предзнаменованием, а первое было двумя днями ранее, 1 июня. Тогда «во Пскове бысть знамение: на небеси кроуг надо всем Псковом бел, а от Москве на тои кроуг на белои иныя круги яко доуги видно на краи настоупили, страшни велми, и на болшом кругоу перепояски». И вот 21 июня случилась страшная беда – Москву опустошил страшнейший пожар, «прежде убо сих времен памятные книги времени пишут: таков пожар не бывал на Москве, как и Москва стала именоватися». По сообщению новгородского летописца, сгорело 25 тыс. дворов в Кремле и в посаде, две с половиной сотни церквей, В огненной буре погибло множество людей – называют цифры от 1700 до 3700.
Пожар в Кремле в июне 1547 г. на миниатюре из Лицевого свода
Вслед за пожаром в Москве начались волнения «черных людей», сопровождавшиеся погромами и убийствами. Под удар попали прежде всего царские родственники Глинские, «того ради, что в те поры Глинские у государя в приближение и в жалование, и от людей их черным людем насилство и грабеж, они же их от того не унимаху». И снова мы видим все тот же мотив – бояре (в данном случае Глинские) и их люди чинят «неправды» и «насилство» простому люду, а государь не слышит вопли истязуемых, уклоняясь сознательно или нет, от исполнения своего долга как православного государя. И в общественном мнении того времени причина пожара и бунта была совершенно очевидна – «сиа вся наведе на ны Бог грех ради наших, понеже множество согрешихом и беззаконовахом».
Выходит, что именно московский пожар 21 июня 1547 г. и последовавший за этим бунт как знаки Божьего гнева стали переломным моментом в жизни и деятельности юного царя. Обращаясь позднее к Стоглавому собору, Иван публично повинился в том, что прежде, «юности моея и неведения моего», немало он согрешил, да так, что «не мощно» «изглаголати соденная нами вся злая согрешения и законопреступления грехом». Господь пытался его (и не только его) наставить на путь истинный, «наказая нас ово потопом, ово гладом и мором и различными болезньми и бедами». Однако и сам царь, и его подданные оказались глухи к знамениям, и тогда «посла Господь на нас тяжкия и великия пожары», и, продолжал свою речь Иван, «отсего бо вниде страх в душу мою и трепет в кости моя, и смирися дух мой, и умилихся, и познах своя согрешения».
И действительно, молодой царь встал на путь исправления. 30 сентября того же 1547 г. Алексей Адашев доставил в Троице-Сергиев монастырь неслыханный по тем временам вклад – 7000 рублей. Но для нас интересно другое. Прежде всего, князь Пронский Турунтай к осени 1547 г. перестал быть псковским наместником. Можно, конечно, предположить, что отбыл свой срок и был отозван к Москве, но в псковской летописи после рассказа о неудачном челобитье и знамении отмечено, что «к Опочке (псковскому пригороду – Thor) послал князь великеи воевод 2000 воев, Салтана ради Сукиных, тои бо Салтан пошлинник много творил зла», и тот пошлинник, по словам летописца, был взят опочанами и посажен в крепость. Явно этот «поход» (кстати, а ведь, если принять во внимание слова летописца, против «пошлинника» была предпринята целая военная экспедиция! Это ж-ж-ж, согласитесь, неспроста и как бы намекает на весьма серьезные обстоятельства) и удаление Турунтая с поста псковского наместника связаны друг с другом! И после всего этого трудно не прийти к выводу, что Иван действительно пережил серьезное душевное потрясение и решил по настоящему заняться наведением, а затем и поддержанием, должного порядка в своем государстве.
В рамках этого "нового курса" целиком и полностью находилось, к примеру, принятие в 1550 г. нового Судебника, первые статьи были посвящены упорядочиванию судопроизводства и наказанию мздоимцев и «неправедных судей». Главное требование, которое выдвигал царь к своим «тивунам» – «судом не дружыти и не мстити никому, и посулу в суде не имати; також и всякому судье посулов в суде не имати». А ежели, упаси Господь, кто-либо преступит это требование, будь то боярин, или дьяк, или подьячий, то быть ему в «казни великой»: «А которой боярин, или дворецкой, или казначей, или дьяк в суде посул возмет и обвинит не по суду, а обыщется то в правду, и на том боярине, или на дворецком, или на казначее, или на дьяке взятии исцов иск, а пошлины царя и великого князя, и езд, и правда, и пересуд, и хоженое, и правой десяток, и пожелезное взяти втрое, а в пене что государь укажет». Сюда же можно отнести и курс, взятый в 50-х г. правительством, на развитие земского самоуправления, и другие мероприятия (например, попытка ограничить своеволие и произвол кормленщиков).
Но и это было еще не все. Складывается впечатление, что Иван со всем своим юношеским максимализмом и порывистостью особое значение придавал достигнутому на т.н. «соборе примирения» в феврале 1549 г. (о котором мы уже писали выше) соглашению с боярством. На этом совместном заседании Боярской думы и Освященного собора царь потребовал от бояр, чтобы они впредь «силы и продажи и обид» над детьми боярскими и крестьянами не чинили, «а хто вперед кому учинит силу или продажу или обиду какую, и тем от меня, царя и великого князя, бытии во опале и в казни». Затем летописец описывал «умилительную» сцену, как бояре дружно били челом государю, чтобы он их пожаловал, сердца на них не держал и опалы им не учинил никоторыя», обещая взамен верно служить Ивану «и добра хотети ему и его людем по всем вправду, безо всякия хитрости, по тому ж, как служили и добра хотели государю своему, отцу твоему (Ивана – Thor) великому князю Василью Ивановичу всея Русии и деду твоему великому князю Ивану Васильевичу всея Русии». И далее, действуя согласно сценарию этого спектакля, царь «перед отцем своим Макарием митрополитом (можно предположить, что эта задумка с совместным заседанием была именно его идеей – Thor) и передо всем освященным собором бояр своих всех пожаловал», заявив, что отныне он на них обиды не держит и опалу класть не будет, при условии, что бояре будут держать свое обещание.
Иван выступает с покаянной речью перед земским собором
Позднее Иван еще не раз будет возвращаться к этому собору и к тем словам, что были произнесены на нем обеими сторонами. К примеру, на все том же Стоглавом соборе он, обращаясь к митрополиту и епископам, подчеркнул, что «тогда убо и аз своми князем и боляром, по вашему (высших церковных иерархов – Thor) благословению, а по их обещанию, на благотворение подах прощение в их к себе прегрешениих, и по вашему благому совету». Похоже, что молодой царь всерьез отнесся к этому акту примирения и, со своей стороны, был намерен четко придерживаться достигнутой договоренности, ожидая, что и другая сторона также будет делать то же самое. Как-никак, но и он, и бояре давали обещание в присутствии высших церковных иерархов, фактически пред самим Господом обязывались блюсти достигнутое соглашение, и от этого оно приобретало, выходит, определенное сакральное значение. И нарушение этого обязательства, как уже было отмечено выше, неизбежно должно было иметь для преступившего обязательство самые серьезные последствия, ибо, как было сказано в решениях того же Стоглавого собора, «аще на человека хуление не может быть оставлено без отмъсти, то кольми паче Божество похуливый…».
Но когда Иван взялся за ум и стал более чем серьезно относиться к своим обязанностям православного государя? Судя по всему, далеко не сразу. В «Летописце начала царства» в статье, помещенной под 7052 (1543/1544 гг.) отмечено, помимо всего прочего, что юный государь, «не мога терпети, что бояре безсчинье и самовольство чинят без великого князя веления, своим советом единомысленых своих советников многие убииства сотвориша своим хотением, и многие неправды земле учиниша в государеве младости», повелел казнить князя Андрея Шуйского – главу клана Шуйских. В том, что за Андреем Шуйским числилось немало всяких «неправд», в т.ч. и «великого мздоимства», сомневаться не приходится. Псковская летописная традиция (неофициальная и порой весьма критически настроенная по отношению к Москве) свидетельствовала, что «князь Андреи Михаилович Шюискои, а он был злодеи, не судя его писах, но дела его зла на пригородех, на волостех, старыа дела исцы наряжая, правя на людех ово сто рублеи, ово двесте, ово триста, ово боле, а во Пскове мастеревыя люди все делали на него даром, а болшии люди подаваша к немо уз дары…». Годом позже Иван «положил» опалу на князя Ивана Кубенского, среди вин которого были «многие неправды» и «великое мздоимство». Но, скорее всего, эти казни и опалы был вызваны всего лишь продолжавшейся борьбой боярских кланов за власть и влияние, и сам Иван тут вряд ли играл самостоятельную роль (впрочем, о какой самостоятельности можно вести речь, если ему не было тогда и 15-ти лет? Тут, кстати, напрашивается аналогия с Петром Великим, который до поры до времени не выказывал особого желания государственными делами утрудиться, спустив их на попечение бояр из «своей» клики, а сам потехами марсовым да нептуновыми занимался).
Летом 1546 г. происходит еще одно трагическое событие. В полевом лагере под Коломной, куда 16-летний Иван выехал со своим двором «по крымским вестем», были казнены сразу трое вельмож – князь И.И. Кубенский, Ф.С. и В.М. Воронцовы. Современник отметил одно обстоятельство этой казни, очевидно, сильно его поразившее – по его словам, «отцов духовных у них (казненных – Thor) перед их концем не было». Опале также подвергся боярин И.П. Федоров, которого «ободрана нага дръжали» (но казни боярин избежал, поскольку, по словам летописца, «против государя встречно не говорил, а во всем ся виноват чинил»). Пытке в Коломне подвергся И.М. Воронцов.
История, что и говорить, мрачная и темная, и сами русские летописцы, рассказывая о ней, говорили как-то нехотя, умалчивая о деталях произошедшего. Но вот что интересно – вся эта история, похоже, каким-то неизвестным нам образом связана с попыткой новгородских пищальников подать коллективную челобитную государю в связи с злоупотреблениями, допущенными при наборе пищальников в Новгороде как раз зимой 1545/1546 гг. и «розыском» по этому делу, которое как раз шло в эти месяцы (о которых говорится в уже упоминавшейся нами выше 4-й Новгородской летописи). И, что любопытно, в позднейших приписках к т.н. Царственной книге было указано, что бояр казнили по приказу великого князя «по прежнему их неудобьству, что многые мзды в государьстве его (Ивана – Thor) взимаху во многых государьскых и земьскых делех…». По мнению М.М. Крома, этот летописный пассаж вполне мог быть пересказом или парафразом официального приговора опальным. И что еще примечательно – старец Иосифо-Волоколамского монастыря Иосиф, обращаясь к вдове князя Кубенского старице Александре, писал, что хотя по воле Господа князь Иван и умер «горкою смертию», но «кровию мученическою вся грехи его омыл (выделено нами – Thor)…». Можно, конечно, исходя из контекста послания предположит, что Фотий, утешая вдову, имел в виду (он так прямо и пишет), что «един Бог безгрешен», а люди грешны по определению, но, с другой стороны, выделенную фразу инока можно истолковать и буквально, как прямое указание на то, что князь был казнен за дело и его смерть от топора палача аннулировала его прежние прегрешения.
Та самая казнь на миниатюре из Лицевого свода
Так или иначе, но и этот поразивший современников своей необычной жестокостью случай, видимо, был следствием продолжавшейся борьбы за власть. Иван явно еще не проникся осознанием своей высокой миссии, свидетельством чего служит оценка псковскими и новгородскими летописцами осеннего визита юного государя в Псков и Новгород. В Новгороде, отмечал летописец, окружавший Ивана, его брата Юрия и двоюродного брата Владимира двор вел себя «спесиво», а во Пскове, по словам тамошнего книжника, великий князь «не оуправив своеи отчины ничего», «христианом много протор и волокиты оучинив». Недовольные «неуправлением» псковичи отправили в Москву делегацию бить челом на государева наместника князя И.И. Пронского Турунтая в его лихоимстве (а князь, кстати, в это время был в чести при дворе государя и на свадьбе Ивана в январе 1547 г. был в дружках у царской невесты, Анастасии Захарьиной).
70 псковичей явились 3 июня 1547 г. к великому князю в его загородное сельцо Островок не ко времени – не прошло и полутора месяцев после большого пожара в Москве, в городе было неспокойно, искали, пытали и казнили «зажигальников». «И князь великеи осподарь ополелъся на пскович сих бесчествовал, – писал книжник, – обливаючи вином горячим, палил бороды и волосы да свечею зажигал, и повелел их покласти нагых по земле». Спасло челобитчиков от окончательной погибели недоброе извести из столицы – в Благовещенском соборе в Кремле рухнул на землю колокол, и Иван поспешно отъехал в столицу, «жалобъщиков не истеря».
Падение колокола стало вторым грозным предзнаменованием, а первое было двумя днями ранее, 1 июня. Тогда «во Пскове бысть знамение: на небеси кроуг надо всем Псковом бел, а от Москве на тои кроуг на белои иныя круги яко доуги видно на краи настоупили, страшни велми, и на болшом кругоу перепояски». И вот 21 июня случилась страшная беда – Москву опустошил страшнейший пожар, «прежде убо сих времен памятные книги времени пишут: таков пожар не бывал на Москве, как и Москва стала именоватися». По сообщению новгородского летописца, сгорело 25 тыс. дворов в Кремле и в посаде, две с половиной сотни церквей, В огненной буре погибло множество людей – называют цифры от 1700 до 3700.
Пожар в Кремле в июне 1547 г. на миниатюре из Лицевого свода
Вслед за пожаром в Москве начались волнения «черных людей», сопровождавшиеся погромами и убийствами. Под удар попали прежде всего царские родственники Глинские, «того ради, что в те поры Глинские у государя в приближение и в жалование, и от людей их черным людем насилство и грабеж, они же их от того не унимаху». И снова мы видим все тот же мотив – бояре (в данном случае Глинские) и их люди чинят «неправды» и «насилство» простому люду, а государь не слышит вопли истязуемых, уклоняясь сознательно или нет, от исполнения своего долга как православного государя. И в общественном мнении того времени причина пожара и бунта была совершенно очевидна – «сиа вся наведе на ны Бог грех ради наших, понеже множество согрешихом и беззаконовахом».
Выходит, что именно московский пожар 21 июня 1547 г. и последовавший за этим бунт как знаки Божьего гнева стали переломным моментом в жизни и деятельности юного царя. Обращаясь позднее к Стоглавому собору, Иван публично повинился в том, что прежде, «юности моея и неведения моего», немало он согрешил, да так, что «не мощно» «изглаголати соденная нами вся злая согрешения и законопреступления грехом». Господь пытался его (и не только его) наставить на путь истинный, «наказая нас ово потопом, ово гладом и мором и различными болезньми и бедами». Однако и сам царь, и его подданные оказались глухи к знамениям, и тогда «посла Господь на нас тяжкия и великия пожары», и, продолжал свою речь Иван, «отсего бо вниде страх в душу мою и трепет в кости моя, и смирися дух мой, и умилихся, и познах своя согрешения».
И действительно, молодой царь встал на путь исправления. 30 сентября того же 1547 г. Алексей Адашев доставил в Троице-Сергиев монастырь неслыханный по тем временам вклад – 7000 рублей. Но для нас интересно другое. Прежде всего, князь Пронский Турунтай к осени 1547 г. перестал быть псковским наместником. Можно, конечно, предположить, что отбыл свой срок и был отозван к Москве, но в псковской летописи после рассказа о неудачном челобитье и знамении отмечено, что «к Опочке (псковскому пригороду – Thor) послал князь великеи воевод 2000 воев, Салтана ради Сукиных, тои бо Салтан пошлинник много творил зла», и тот пошлинник, по словам летописца, был взят опочанами и посажен в крепость. Явно этот «поход» (кстати, а ведь, если принять во внимание слова летописца, против «пошлинника» была предпринята целая военная экспедиция! Это ж-ж-ж, согласитесь, неспроста и как бы намекает на весьма серьезные обстоятельства) и удаление Турунтая с поста псковского наместника связаны друг с другом! И после всего этого трудно не прийти к выводу, что Иван действительно пережил серьезное душевное потрясение и решил по настоящему заняться наведением, а затем и поддержанием, должного порядка в своем государстве.
В рамках этого "нового курса" целиком и полностью находилось, к примеру, принятие в 1550 г. нового Судебника, первые статьи были посвящены упорядочиванию судопроизводства и наказанию мздоимцев и «неправедных судей». Главное требование, которое выдвигал царь к своим «тивунам» – «судом не дружыти и не мстити никому, и посулу в суде не имати; також и всякому судье посулов в суде не имати». А ежели, упаси Господь, кто-либо преступит это требование, будь то боярин, или дьяк, или подьячий, то быть ему в «казни великой»: «А которой боярин, или дворецкой, или казначей, или дьяк в суде посул возмет и обвинит не по суду, а обыщется то в правду, и на том боярине, или на дворецком, или на казначее, или на дьяке взятии исцов иск, а пошлины царя и великого князя, и езд, и правда, и пересуд, и хоженое, и правой десяток, и пожелезное взяти втрое, а в пене что государь укажет». Сюда же можно отнести и курс, взятый в 50-х г. правительством, на развитие земского самоуправления, и другие мероприятия (например, попытка ограничить своеволие и произвол кормленщиков).
Но и это было еще не все. Складывается впечатление, что Иван со всем своим юношеским максимализмом и порывистостью особое значение придавал достигнутому на т.н. «соборе примирения» в феврале 1549 г. (о котором мы уже писали выше) соглашению с боярством. На этом совместном заседании Боярской думы и Освященного собора царь потребовал от бояр, чтобы они впредь «силы и продажи и обид» над детьми боярскими и крестьянами не чинили, «а хто вперед кому учинит силу или продажу или обиду какую, и тем от меня, царя и великого князя, бытии во опале и в казни». Затем летописец описывал «умилительную» сцену, как бояре дружно били челом государю, чтобы он их пожаловал, сердца на них не держал и опалы им не учинил никоторыя», обещая взамен верно служить Ивану «и добра хотети ему и его людем по всем вправду, безо всякия хитрости, по тому ж, как служили и добра хотели государю своему, отцу твоему (Ивана – Thor) великому князю Василью Ивановичу всея Русии и деду твоему великому князю Ивану Васильевичу всея Русии». И далее, действуя согласно сценарию этого спектакля, царь «перед отцем своим Макарием митрополитом (можно предположить, что эта задумка с совместным заседанием была именно его идеей – Thor) и передо всем освященным собором бояр своих всех пожаловал», заявив, что отныне он на них обиды не держит и опалу класть не будет, при условии, что бояре будут держать свое обещание.
Иван выступает с покаянной речью перед земским собором
Позднее Иван еще не раз будет возвращаться к этому собору и к тем словам, что были произнесены на нем обеими сторонами. К примеру, на все том же Стоглавом соборе он, обращаясь к митрополиту и епископам, подчеркнул, что «тогда убо и аз своми князем и боляром, по вашему (высших церковных иерархов – Thor) благословению, а по их обещанию, на благотворение подах прощение в их к себе прегрешениих, и по вашему благому совету». Похоже, что молодой царь всерьез отнесся к этому акту примирения и, со своей стороны, был намерен четко придерживаться достигнутой договоренности, ожидая, что и другая сторона также будет делать то же самое. Как-никак, но и он, и бояре давали обещание в присутствии высших церковных иерархов, фактически пред самим Господом обязывались блюсти достигнутое соглашение, и от этого оно приобретало, выходит, определенное сакральное значение. И нарушение этого обязательства, как уже было отмечено выше, неизбежно должно было иметь для преступившего обязательство самые серьезные последствия, ибо, как было сказано в решениях того же Стоглавого собора, «аще на человека хуление не может быть оставлено без отмъсти, то кольми паче Божество похуливый…».