И снова про воинов XVI в. и субъективность восприятия окружающего мира
И снова
несколько слов о русских воинах XVI в. Для начала несколько
цитат, известных и не очень. Сперва Герберштейн и его отзывы о способах,
которыми московиты сражались с неприятелем: «В сражениях они никогда не
употребляли пехоты и пушек, ибо все, что они делают, нападают ли на врага,
преследуют ли его или бегут от него, они совершают внезапно и быстро… При
первом столкновении они нападают на врага весьма храбро, но долго не выдерживают,
как бы придерживаясь правила: “Бегите или побежим мы”… Готовясь вступить в
сражение, они возлагают более надежды на численность, на то, сколь большим
войском они нападут на врага [а не на силу воинов и на возможно лучшее
построение войска]; они удачнее сражаются в дальнем бою, чем в ближнем, а
потому стараются обойти врага и напасть на него с тыла…».
Спустя
тридцать лет англичанин Р. Ченслер, описывая нравы русских, отмечал, что «…на
поле битвы они действуют без всякого строя. Они с криком бегают кругом и почти
никогда не дают сражений своим врагам, но действуют только украдкой…». При этом
Ченслер с опаской замечал, «…что могло бы выйти из этих людей, если бы они
упражнялись и были обучены строю и искусству цивилизованных войн. Если бы в
землях русского государя нашлись бы люди, которые растолковали бы ему то, что
сказано выше (суть строя и искусства цивилизованных войн – Thor),
я убежден, что двум самым лучшим и могущественным христианским государям было
бы не под силу бороться с ним… Если бы русские знали свою силу, никто не мог бы
соперничать сними, а их соседи не имели бы покоя от них…». Но, вздохнув с
облегчением, Ченслер пришел к выводу, что «…не такова Божья воля».
Еще через
двадцать лет, почти слово в слово повторяя сказанное Герберштейном, итальянец
Гваньини, итальянец на службе польского короля и великого князя литовского,
отмечал, касаясь военных обычаев московитов, что «…на
поле же боя они редко сталкиваются с поляками и литовцами, так как те их всегда
рассеивают; и иностранцы обычно побеждают московитов одной лишь быстротой и
рвением, ибо почти все они не умеют биться врукопашную и неискусно владеют
оружием, за исключением некоторых, очень немногочисленных вельмож… На бой с
врагами они идут, надеясь больше на множество, чем на силу солдат, и всегда
стараются обойти врагов издали и окружить их с тыла…».
Прошло еще
десять лет, и другой англичанин, Дж. Флетчер, в своих записках писал, что
«…русский царь надеется более на число, нежели на храбрость своих воинов или на
хорошее устройство своих сил. Войско идет, или ведут его, без всякого порядка,
за исключением того, что четыре полка, или легиона, на которые оно разделяется,
находятся каждый у своего знамени, и таким образом все вдруг, смешанной толпой,
бросаются вперед по команде своего генерала….
Сражении они прежде всего пускают стрелы, потом действуют мечами, размахивая
ими хвастливо над головами прежде, нежели доходят до ударов… Русский солдат, по
общему мнению, лучше защищается в крепости или городе, нежели сражается в
открытом поле… в открытом поле поляки и шведы всегда берут верх над русскими…».
И на десерт
забавный эпизод, записанный, судя по всему, со слов очевидца, поляком
Немоевским в начале XVII в. (думаю, что он
относится к сражению под Москвой в 1591 г., когда крымский хан Гази-Гирей II
предпринял
поход против Федора Иоанновича, но был разбит). Поляк писал, что «после
псковской войны при короле Стефане они (т.е. московиты – Thor)
подговорили 1700 человек на войну против перекопских татар… наши поверили
лживому народу. Когда дошло до дела, то, не ценя их, приказали им броситься
вперед. Наши, по своему обычаю, давши волю коням, ударили на татар (не «танцем»
- приемом москвитян и татар), которых было 80000, и скрылись между них;
москвитяне, которые имели их поддержать, видя это и предполагая, что Литва
изменила, начал отступать назад. Однако татары не посмели за ними, опасаясь
наткнуться на орудия или какой иной хитрости, и занялись нашими. Из тех наших,
осужденных на смерть, погибло 700 человек, но 1000 все же с оружием в руках
ушли назад к москвитянам. Когда же они стали укорять тех в выдаче головой и
неподдержке, те еще выговаривали им, указывая на глупость-де наших: «А кто же
это видел такую бессмыслицу (sic - !) – бежать к
неприятелю, как будто у вас глаза повынимал, как вы это сделали?».
Такие вот
наблюдения о московском войске оставили иностранцы-современники, и, поскольку «историю
изучают при помощи текстов» (Ланглуа и Сеньобос), а московские уставы и
наставления того времени историкам XIX в., когда закладывались
основы современной отечественной исторической науки, искать было недосуг, то и
сложился характерный образ «дикого, нецивилизованного» московитского войска
незнакомого с законами «правильной», «цивилизованной» войны (под которой,
естественно, понималась война по-«западному»). «Тьмочисленное» конное (или преимущественно
конное) войско, состоящее главным образом из лучников, не знающих дисциплины,
порядка, воинского строя, уклоняющееся от прямой схватки с неприятелем и
полагающееся в большей степени на свою многочисленность, хитрость, коварство и
телесную силу, одним словом – на природу, а не на искусство и разум. Таким
предстает перед нами московское войско и русский воин XVI в. из сочинений
западноевропейских наблюдателей. Нужно ли оговаривать, насколько тесно
переплетаются в этом образе реальность и стремление подогнать увиденное или
услышанное под традиционную, известную из античной и средневековой литературной
традиции, картину восточного «варвара»?
такого восприятия русского воинства – картина художника С. Иванова «На южном
рубеже»
