May 30th, 2019

Женераль Мельчетт

Бегуны и хороняки,

или иеремиада в исполнении жмудского старосты Яна Ходкевича

       Ян Ходкевич в домашнем халате (истинный цэеуропеец) собственной персоной

Jan_Chadkievič._Ян_Хадкевіч_(XIX)


       После радошковичской зрады осени-начала зимы 1567 г. (а как иначе назвать событие, когда собрано было на северо-востоке Великого князства Литовского то ли 40, то ли все 50 тыс. конных и пеших воинов, и вся эта масса ратных людей несколько месяцев бесцельно шаталась туда-сюда, объедая местное население и от скуки устраивая поединки и прочие неподобия?) король польский и великий князь литовский решил все же немножко повоевать - ну не вышло искрадом Tyrann'a победить, договориться\ с его боярами, чтобы они его, Tyrann;a то есть, в железной клетке в Вильно доставили, ну что ж, Бог дал - Бог и отнял. Ну тогда хоть погреться, что ли, и вот послал наш королек жмудского старосту с войском (то ли 12 тыс. конницы и 6 тыс. пехоты, то ли 6 тыс. пехоты и 2 тыс. конницы) с нарядом брать московитскую крепость Ула (начало его строительства русскими было положено 12 октября 1566 г. Поставлен же был Ульский городок «повелением государя царя и великого князя Ивана Васильевича всея Русии» «в вотчине его, в Полотцком повете, на Двине-реке, на Виленской стороне, усть-Улы реки, выше Полоцка сорок верст»).

Ulski_zamak._Ульскі_замак_(XVI)


       12 февраля 1568 г. Ходкевич со своим воинством подступил к замку и начал его осаду Увы, закончилась она 4 марта 1568 г. совершенно бесславно. О том, как проходила осада, жмудский староста подробно написал в своем отчете, адресованном королю. В нем Я. Ходкевич писал, что на первых порах она шла вполне успешно. «В том часе непогодном зимном, – писал он, – напервей стреляно до одное бакшты, которая ест над Улою; тую-м бакшту и полстены, которая от нее аж до середнее бакшты походит, також збил и здиравил, иж яко щотка, бервенье з стены и з обламков выпадало». Правда, оказалось, что московские градодельцы потрудились на славу, основательно укрепив каркас стены и забутовав его грунтом. Как результат, разбитая стена и башня отнюдь не торопились рассыпаться в прах и открывать воинам Ходкевича путь внутрь замка. Убедившись в невозможности разрушить стены и башни Улы до основания, Ходкевич решил попытать счастья иным путем – послать людей с приказом поджечь оборонительный обвод ульской крепости. Ротмистры, которые должны были вести людей на приступ, требовали от старосты, чтобы он подготовил для них пролом в стене такой ширины, чтобы знаменосец мог свободно махать в нем своим флагом.
       Однако драбы и мужики, выставленные панами согласно сеймовой «ухвале», отнюдь не стремились проявлять чудеса героизма на королевской службе. «Вси по лесе, по ровах и по подречью похоронилися», – писал королю Ходкевич, и все его попытки заставить пехоту идти вперед не имели успеха, даже несмотря на то, что жмудский староста вынужден был обнажить клинок своей сабли и, как он писал, «окровавить его». «Чим их (драбов и мужиков – Thor) болш до того гнано, – сокрушался Ходкевич, – тым ся болш крыли и утекали», благо предрассветные сумерки позволяли им это сделать. Не лучшим образом вели себя и казаки, «которых я был за пенези свои нанял, ледво до перекопу дошедши поутекали». «Я м прозьбою и добротою, а потом теж я уряду моего, -– жаловался староста, – который есми на тот час на себе носил, упоминалом, просилом и росказывалом», но все безуспешно. Пехота не желал идти на штурм категорически., не видя перед собою той самой широкой бреши. Не помог и личный пример воеводы, который, «видечи … непослушенство и нехуть пеших, зсел есми с коня и сам шол на тое местцо, откуль им с приметом ити казал».
       Лишь под утро, «по долгом напоминанью, прозьбою, грозьбою, везаньем … и забиванием», воеводе удалосьзаставить своих людецй «татарским обычаем, примет, купу за купу, дерева кидать, а так бысьмы ся могл идо перекопу, а потом аж и под обламки подметать», так что можно было надеяться с Божьей помощью «к лепшему концу прийти».
       Но не тут-то было! В самый неподходящий момент русский гарнизон предпринял отчаянную вылазку, запалили и разметали примет и уничтожили все материалы на выстрел из лука от стен замка, которые можно было бы использовать для повторения попытки подпалить ульские стены и за малым делом чуть было не захватили лишенную разбежавшегося кто куда пехотного прикрытия литовскую артиллерию в шанцах. Лишь спешив 4 конных роты и послав всадников в шанцы стеречь артиллерию, Ходкевичу удалось спасти свой наряд. В конце концов, видя откровенное нежелание пехоты осаждать замок и участвовать в осадных работах, испытывая нехватку соответствующего саперного и инженерного снаряжения, потребного для успешного завершения осады, к которой присоединился еще и голод, который привел к растущему дезертирству, Ходкевич решил снять осаду. «Ачьбы была дыра в том замку, яко с Кракова до Вильни, предься бы до нее драбы ити не хотели и не смели», – заключил Ходкевич, а тут еще московиты, засевшие в Уле, не испытывали нужды ни в чем, ни в порохе, ни в провианте, ни в людях и артиллерии. И пока не началась весенняя распутица, из-за которой можно было потерять всю артиллерию, 4 марта 1567 г. он приказал начать отступление. Еще одна великая победа и одоление литвы над москвой, увы, не случилась, а вышла одна сплошная зрада.
       P.S. Язык слезницы я преднамеренно оставил без перевода на современный русский литературный - уж очень он сочный и яркий!