Ливонская война. День сурка...
Гм, а ведь и в самом деле - день сурка. Такое впечатление, что киноленту перемотали на год назад и прокрутили снова, только в обратном порядке...
Пока в Москве ожидали результатов очередного внушения, сделанного ливонцам, грозные признаки того, что конфликт постепенно разрастается, выходя за рамки только русско-ливонского противостояния только множились и множились. Сперва испанский король Филипп II в послании, адресованном «Иоанно Базилио, великому князю Руссии», выразит свою озабоченность событиями в Ливонии. Затем прибывшие в марте 1559 г. датские послы от имени нового короля Фридерика II заявят о претензиях их короля на Ревель и северную Ливонию. Потом (и это было очень и очень плохо!) посольство Сигизмундла II Августа потребуют, чтобы Иван оставил в покое родственника короля и великого князя архиепископа рижского, намекнув при этом, что их государь может и вмешаться в конфликт, «абы кровъ христианьская не розливалася…» (и свое обещание Сигизмунд исполнил – в конце августа – сентябре 1559 г. он подписал соглашения, согласно которым обязался взять под свое покровительство и Орден, и рижское архиепископство, получив в качестве залога юго-восточную Ливонию, куда немедленно были введены литовские войска). Наконец, от Густава Васы явился гонец Маттиас-Матвейко с ходатайством от королевского имени за бедных ливонцев.
Молодой Филипп II...
И хотя московские дипломаты твердо стояли на том, что «Лифлянты – извечные даньщики государевы и государю в данех не исправились, и церкви разорили, и образом божиим поругалися…», и только после того, как тамошние немцы «взумеют Богу исправятца и государев гнев своим челобитьем утолити», то тогда Иван «по пригожу свое жалованье учинит» им, тем не менее, Москве пришлось пойти на уступки. Отпуская домой настырных датчан (датчане – естественные враги шведов, а, поскольку отношения со Швецией у Москвы были не ахти какие, то ссориться с ними, с датчанами, конечно, было не с руки), 12 апреля 1559 г. на прощальной аудиенции царь заявил, что он согласен дать ливонцам перемирие сроком на 6 месяцев – с 1 мая 1559 по 1 ноября того же года (о чем и сообщил в письменном виде магистру, рижскому архиепископу и прочим должностным лицам Ливонской конфедерации). Правда, тут еще надо посмотреть, насколько уступчивость Ивана Грозного была связана с дипломатическим демаршами европейских монархов, а насколько – собственными планами Ивана относительно продолжения войны с Крымом, но так или иначе, согласие на перемирие было дано. Ливонская конфедерация получила столь желанную для нее передышку и начала собираться с силами с тем, чтобы попытаться переиграть неудачные результаты первого этапа войны.
Надо полагать, что, пойдя навстречу своему датскому «брату», Иван Грозный в известной степени вздохнул с облегчением. Война с Ливонской конфедерацией не входила в его первостепенные планы – на первом месте стояла продолжающаяся война с Крымом, и на кампанию 1559 г. царь и Боярская дума замыслили большой поход против крымского «царя», рассчитывая если не привлечь к нему Великое княжество Литовское, то, во всяком случае, заручиться его благожелательным нейтралитетом. Это позволило бы использовать Днепр в качестве линии коммуникаций для русских войск, действующих в низовьях реки, на непосредственных подступах к сердцу Девлет-Гиреева юрта – «острову Каффы», Крымскому полуострову. Поэтому, если посмотреть на летописные записи и на записи разрядные, то нетрудно заметить, что все внимание государя было обращено к югу, где собралась в ожидании крымских вестей «рать немалая и неисчислимая», а в низовьях Днепра и Дона успешно действовали «лехкие» «судовые» рати Д. Адашева и И. Вешнякова со товарищи. Ну а Ливония – что Ливония, Иван ждал, когда магистр ударит ему челом и пришлет своих «лутчих людей» для обсуждения условий восстановления мира. И дождался – но не тех «лутчих людей», которых ждал, а других… Уже потом, в переписке с бежавшим в Литву Курбским Иван попрекал князя и его единомышленников за их «злобесные претыкания», из-за которых ему не удалось «всю Германию за православную веру» привести.
Но это было потом, а пока в Ливонии готовились к реваншу. Весна-лето 1559 г. прошли в напряденной дипломатической деятельности конфедерации – посольства от несчастных ливонцев отправились искать поддержки к Сигизмунду, к Густаву Васе и в Данию, к Фридерику II. Любопытно – прослышав о «недружбе» «московского» с ливонцами, крымский хан прислал своих послов к магистру договариваться о совместных действиях против русских. Правда, если не считать удовлетворенного Иваном ходатайства датского монарха о даровании перемирия ливонцам и упомянутого выше договоре о протекции с Сигизмундом, особого успеха дипломатам магистра и рижского архиепископа добиться не удалось. Видимо, это послужило одной из причин, по которым Фюрстенберг, растерявший окончательно остатки своего авторитета, был вынужден в сентябре 1559 г. оставить пост магистра. Его место занял Г. Кеттлер, который, если верить Б. Рюссову, все это время деятельно готовился осенней кампании, закладывая орденские земли и замки, изыскивая деньги и нанимая наемников (в хронике Реннера сохранились некоторые сведения о военных приготовлениях ливонцев – так, в июне в Ригу из Кольберга были доставлены 2 halve slangen и 0,5 ласта артиллерийского пороха, 20 июля – 800 ландскнехтов и 50 рейтар во главе с гауптманом Й. фон Мюнденом из Дитмаршена, а 7 августа – еще 150 ландскнехтов). К концу сентября приготовления к новой кампании были, в общем, завершены, Кеттлер покинул Венден и отправился в Ревель, чтобы оттуда с собранными войсками выступить снова, как и в прошлом году, к Дерпту.
Кампания была начата Орденом еще до истечения срока перемирия – орденский ландмаршал Ф. Шалль фон Белль 14 октября 1559 г. с 4 фенлейнами (fenlin) ландскнехтов, артиллерией и, надо полагать, со своими ландзассами (по росписи 1555/1556 г. 190 коней, реально, конечно, было меньше) «пришел в государеву землю в Юрьевской уезд в Сангацкую (Zanguitz – Thor) мызу воиною». В Москве забеспокоились – ситуация живо напоминала ту, которая была в прошлом году. Поэтому, посовещавшись, Иван и бояре немедленно отправили на «усиление» во Псков боярина А.Д. Басманова, а тамошнему воеводе князю Ю.И. Темкину наказали «отпустити изо Пскова воевод Захарью Плещеев, Григория Нагово, а с Красного городка и с Вышегорода Замятню Сабурова да Алексея Скрябина» с риказом «бытии под людми и приходити на загонщиков и доволна проведывати, коим обычаем маистр изменил и перемирия не дождався воиною пришел». Обращает на себя внимание любопытная деталь – местные воеводы сообщают о вторжении неприятеля и получают из Москвы инструкцию о том, как им надлежит действовать. Но от Юрьева и Пскова до Москвы несколько дней пути, да еще столько же обратно – и хорошо, если гонец обернется туда и обратно за неделю. А что будут все это время делать воеводы?
Фридерик II Датский ...
Ответ на этот вопрос следует из очередной воеводской отписки, полученной в Москве в начале ноября. Как отписывали З. Плещеев со товарищи в Москву, «они приходили на немецких людеи и не в одном месте, и немецких людеи побили и языки поимали трожды». И те «языки» на допросах показали, что де «пришол Трегороцкой князец Мошкалко (ландмаршал Ф. Шалль фон Белль – В.П.), а с ним немецкие люди и заморския, маистра и арцыбискупа им дожидатца в тех мызах», а как соберутся вместе маист и арцыбискуп, то де «идти им к Юрьеву и стояти у Юрьева зима вся: не взяв, от Юрьева прочь не ити». И еще пленные заявили, что де весь план магистра снова, как и в предыдущем году, строился вокруг «пятой колоны» в Дерпте. Обеспокоенный Иван спешно приказал Темкину и Басманову выступать из Пскова в Юрьев, туда же выдвигаться и Плещееву с его людьми, а также отправил в Юрьев «стрелцов многих».
Увы, эти меры, как показал дальнейший ход событий, запоздали. Пока шла переписка между псковскими и юрьевскими воеводами и Москвой, фон Белль получил подкрепление – 19 октября в его лагерь прибыло 3 фенлейна ландскнехтов из Ревеля во главе с тамошним гауптманом В. фон Штрассбургом (700 человек). Почувствовав себя более уверенно, ландмаршал приказал переместить лагерь возле мызы Нугген в 3-х милях от Дерпта-Юрьева. И 22 октября произошла первая крупная стычка между русскими и ливонцами – увы, для русских неудачная. Как отписывал в Москву Захарья Плещеев, «приходили немцы на них Мошкалка (все тот же фон Белль – Thor) со многими людми да их (т.е. русских – Thor) истоптали и воеводу Алексея Ивановича Скрябина убили и детеи боярских дватцать человек убили да тритцать человек боярских людей (кстати, в переписке орденских чиновников отписано, что разбит был русский отряд в 4 сотни человек, а их воевода был взят в плен – Thor)…».
Новость была, что и говорить, из разряда пренеприятнейших – снова ливонцы застали русских врасплох и, владея инициативой, навязывали русским свою волю. Позднее Иван Грозный, попрекая Курбского со товарищи, с горечью писал, что зря он, лукаваго ради напоминания Датцкого короля, лето целое дасте безлепа рифлянтом збиратися», и к чему это привело? К тому, что «они ж (ливонцы – Thor), пришед пред зимним временем, и сколько тогда народу християньского погубили…». И ведь это была не последняя неудача русских в той кампании. Противник продолжал наращивать свои силы. 24 октября в лагерь под Нуггеном к ландмаршалу прибыло 300 конных латников, затем 8 ноября – рижский коадъютор с рижскими кнехтами и конницей (по большей части наемными рейтарами, ибо после Тирзенского разгрома из 600 списочных «коней», выставляемых по мобилизации Рижским архиепископством, вряд ли осталось много способных воевать и дальше). И, наконец, 10 ноября в лагерь прибыл сам магистр с главными силами и с «нарядом». Как результат , на следующий день, 11 ноября, ливонцы совершили успешную вылазку из своего лагеря, атаковав походный стан Захарьи Плещеева. Воевода со товарищи, по словам Басманова и Темкина, «стояли оплошно», «подъещиков и сторожеи у них не было», потому и вышло нехорошо – «зашли их немцы всех на станех» и побили. Хорошо побили – согласно воеводской отписке, было убито 70 детей боярских да «с тысечю боярских людеи» и вдобавок ко всему воеводы потеряли весь свой обоз (очевидно, этим и объясняются столь большие потери в боярских людях – большую часть от побитых тысячи их составили обозники-кошевые). Кстати, данные поминальных синодиков позволяют с высокой степенью уверенности предположить, что рать Плещеева состояла из новгородских детей боярских всех пяти пятин, посковичей, торопчан и ржевичей.
Ситуация под Дерптом складывалась, что и говорить, напряженная, ибо два поражения подряд привели к небоеспособное состояние большую часть полевых русских сил в районе Юрьева, а подкрепления запаздывали – «по грехом пришла груда великая и безпута кроме обычая, и в нужу рать пришла великую, а спешить невозможно…». К счастью, пресловутая «безпута», когда ехать было невозможно «ни верхом, ни в санех», в равной степени сдерживала и действия самих ливонцев. Только 19 ноября Кеттлер со своей ратью придвинулся к самому Дерпту на расстояние одной версты, но ближе подойти не сумел, опасаясь русской городовой артиллерии (по сообщению Реннера, у магистра было на 19 ноября 2 kartouwen, 3 halve kartouwen, 3 feltslangen, 2 fuirmosern и 3 quarter slangen – явно недостаточно для успешной осады Юрьева, обороняемого умелым и решительным военачальником князем А.И. Катыревым-Ростовским).
Магистр и коадъютор стояли под Юрьевым 10 дней. Эти полторы недели обе стороны активно обменивались ядрами и бомбами, а русские совершили несколько вылазок из крепости. Самая большая и успешная из них состоялась 24 ноября, когда, по сообщению русского летописца, навстречу подступившему было к городу магистру со своими людьми «вылазили на него дети боярские конные из города и стрельцы (надо полагать, что среди них были и подчиненные нашего героя, и вполне возможно, что он сам участвовал в этой вылазке, командуя стрельцами – Thor), убили у маистра из пищалей и дети боярские, человек со сто, а стрельцов государевых убили тритцать с человеком да двух сотников стрелецких». На следующий день, 25 ноября, русский гарнизон в Нойхаузене предпринял успешную вылазку против старого лагеря фон Белля под Сангацкой мызой. И, вдобавок ко всему, посланные Иваном Грозным «стрелцы многие» (по сообщению Реннера, как всегда, преувеличивающего численность русских – 1 тыс. Хотя, если быть точным, к концу 2-й осады Дерпта в нем находилось по меньшей мере три стрелецких приказа – Г. Кафтырева, Т. Тетерина и А. Кашкарова) сумели пройти в осажденный город.
Безуспешное «стояние» даже не под стенами, а на виду у Дерпта, да еще в условиях той самой «безпуты», привело к разногласиям в немецком лагере. Сам магистр хотел отказаться от бесцельного пребывания под Дерптом и попытаться совершить набег вглубь занятой русскими территории, перенеся боевые действия в псковские земли, тогда как коадъютор и его дворяне настаивали на продолжении осады. В конце концов, не найдя общего языка, магистр и коадъютор решили снять осаду с Дерпта и отступили под замок Фалькенау, где 29 ноября разбили новый лагерь.
Гарнизон Юрьева, ободренный одержанной над «маистром»победой, не оставил их в покое. Юрьевский воевода князь А.И. Катырев-Ростовский раз за разом отправлял вдогонку за отступающими «немцами» «лехкие» рати, и они раз за разом «доходили» до «последних немецких людей» и «побивали», беря пленных. Сведения, сообщенные языками, оказались чрезвычайно важны – согласно им, «маистр» решил осадить Лаис, который обороняли 100 детей боярских и 200 стрельцов под началом голов князя А. Бабичева и А. Соловцова. Отправив им на помощь 100 стрельцов под началом стрелецкого головы А. Кашкарова, юрьевский воевода сумел не допустить падения Лаиса и, более того, сорвать все планы Кетлера. Как писал Рюссов, «магистр подошол к Лаису (14 декабря – Thor), осадил этот замок, построив батареи и окопы, обстреливал его и два раза ходил на приступ (16 и 17 декабря – Thor), но оба раза проиграл. В этих двух приступах убито несколько сот отборных кнехтов и ревельский гауптман Вольф фон Штрасборг (по сообщению Реннера – 384 кнехта и два их гауптмана – Штрассбург и Эйерт Шладот – Thor. В итоге из 700 ревельских кнехтов домой вернулись всего лишь полторы сотни). Так как подошла зима и не было счастия, магистр и герцог снова отступили со стыдом и позором. Ратники, по неблагоприятности счастия и недостатка в деньгах, рассердились и разошлись». Московский же летописец дополнил это описание новыми красками. Согласно воеводскому сеунчу, который доставил в январе 1560 г. в Москву А. Кашкаров, «приходил маистр к Лаюсу со многими людми немецкими с нарядом, и поставя туры, бил из наряду по городу и розбил город до основания на пятнатцати саженях; и приступал по два дни всеми людми в розбитое место и к иным местам, и Божим милосердием и государя нашего православнаго царя правдою побили у маистра многих людей и поимали в городе доспехи и всякое ратное оружие многое поимали, из города из наряду розбили у маистра две пушки; и пошел маистр от Лаюса прочь с срамом (19 декабря – Thor), а людем государевым ничтож зла не сотвори».
Руины Лаиса...
19 декабря, «не успев ничтоже», Кеттлер отступил бесславно от Лаиса под замок Оберпален (Кристоф Мекленбургский покинул магистра еще раньше – с большей частью своих людей он ушел в Ригу еще 14 декабря). Как писал С. Хеннинг, «удрученные неудачей, они (т.е. немцы – Thor) ушли в Оберпален. Только тот, кто участвовал в этом предприятии, может представить себе те трудности, которые испытали они, перетаскивая тяжелую артиллерию по дорогам, неспособным выдержать ее вес…». Естественно, что ландскнехты, по словам Хеннинга, «по своему обычаю стали возмущаться и требовать платы, угрожая мятежом». А если вспомнить, что еще 13 декабря, Штрассбург жаловался в письме ревельским ратманам, что его солдаты болеют и голодают, то причины неудовольствия наемников понять не так уж и трудно – как с горькой иронией писал позднее Ф. Ниенштедт, «зима окончательно разложила войско. Так всегда бывает, когда хочешь искать роз в снегу: Ганс Гау не может сносить лифляндской зимы с ее сильными холодами и, таким образом, пиво, как говорится, утекло». 29 декабря магистр приказал поджечь лагерь под Оберпаленом, а сам с остатками своего воинства укрылся в замке, отправив артиллерию в Феллин. Но зимняя кампания 1559/1560 гг. не закончилась – ответный ход был теперь за русскими.
Оберпален (реконструкция)...
Пока в Москве ожидали результатов очередного внушения, сделанного ливонцам, грозные признаки того, что конфликт постепенно разрастается, выходя за рамки только русско-ливонского противостояния только множились и множились. Сперва испанский король Филипп II в послании, адресованном «Иоанно Базилио, великому князю Руссии», выразит свою озабоченность событиями в Ливонии. Затем прибывшие в марте 1559 г. датские послы от имени нового короля Фридерика II заявят о претензиях их короля на Ревель и северную Ливонию. Потом (и это было очень и очень плохо!) посольство Сигизмундла II Августа потребуют, чтобы Иван оставил в покое родственника короля и великого князя архиепископа рижского, намекнув при этом, что их государь может и вмешаться в конфликт, «абы кровъ христианьская не розливалася…» (и свое обещание Сигизмунд исполнил – в конце августа – сентябре 1559 г. он подписал соглашения, согласно которым обязался взять под свое покровительство и Орден, и рижское архиепископство, получив в качестве залога юго-восточную Ливонию, куда немедленно были введены литовские войска). Наконец, от Густава Васы явился гонец Маттиас-Матвейко с ходатайством от королевского имени за бедных ливонцев.
Молодой Филипп II...
И хотя московские дипломаты твердо стояли на том, что «Лифлянты – извечные даньщики государевы и государю в данех не исправились, и церкви разорили, и образом божиим поругалися…», и только после того, как тамошние немцы «взумеют Богу исправятца и государев гнев своим челобитьем утолити», то тогда Иван «по пригожу свое жалованье учинит» им, тем не менее, Москве пришлось пойти на уступки. Отпуская домой настырных датчан (датчане – естественные враги шведов, а, поскольку отношения со Швецией у Москвы были не ахти какие, то ссориться с ними, с датчанами, конечно, было не с руки), 12 апреля 1559 г. на прощальной аудиенции царь заявил, что он согласен дать ливонцам перемирие сроком на 6 месяцев – с 1 мая 1559 по 1 ноября того же года (о чем и сообщил в письменном виде магистру, рижскому архиепископу и прочим должностным лицам Ливонской конфедерации). Правда, тут еще надо посмотреть, насколько уступчивость Ивана Грозного была связана с дипломатическим демаршами европейских монархов, а насколько – собственными планами Ивана относительно продолжения войны с Крымом, но так или иначе, согласие на перемирие было дано. Ливонская конфедерация получила столь желанную для нее передышку и начала собираться с силами с тем, чтобы попытаться переиграть неудачные результаты первого этапа войны.
Надо полагать, что, пойдя навстречу своему датскому «брату», Иван Грозный в известной степени вздохнул с облегчением. Война с Ливонской конфедерацией не входила в его первостепенные планы – на первом месте стояла продолжающаяся война с Крымом, и на кампанию 1559 г. царь и Боярская дума замыслили большой поход против крымского «царя», рассчитывая если не привлечь к нему Великое княжество Литовское, то, во всяком случае, заручиться его благожелательным нейтралитетом. Это позволило бы использовать Днепр в качестве линии коммуникаций для русских войск, действующих в низовьях реки, на непосредственных подступах к сердцу Девлет-Гиреева юрта – «острову Каффы», Крымскому полуострову. Поэтому, если посмотреть на летописные записи и на записи разрядные, то нетрудно заметить, что все внимание государя было обращено к югу, где собралась в ожидании крымских вестей «рать немалая и неисчислимая», а в низовьях Днепра и Дона успешно действовали «лехкие» «судовые» рати Д. Адашева и И. Вешнякова со товарищи. Ну а Ливония – что Ливония, Иван ждал, когда магистр ударит ему челом и пришлет своих «лутчих людей» для обсуждения условий восстановления мира. И дождался – но не тех «лутчих людей», которых ждал, а других… Уже потом, в переписке с бежавшим в Литву Курбским Иван попрекал князя и его единомышленников за их «злобесные претыкания», из-за которых ему не удалось «всю Германию за православную веру» привести.
Но это было потом, а пока в Ливонии готовились к реваншу. Весна-лето 1559 г. прошли в напряденной дипломатической деятельности конфедерации – посольства от несчастных ливонцев отправились искать поддержки к Сигизмунду, к Густаву Васе и в Данию, к Фридерику II. Любопытно – прослышав о «недружбе» «московского» с ливонцами, крымский хан прислал своих послов к магистру договариваться о совместных действиях против русских. Правда, если не считать удовлетворенного Иваном ходатайства датского монарха о даровании перемирия ливонцам и упомянутого выше договоре о протекции с Сигизмундом, особого успеха дипломатам магистра и рижского архиепископа добиться не удалось. Видимо, это послужило одной из причин, по которым Фюрстенберг, растерявший окончательно остатки своего авторитета, был вынужден в сентябре 1559 г. оставить пост магистра. Его место занял Г. Кеттлер, который, если верить Б. Рюссову, все это время деятельно готовился осенней кампании, закладывая орденские земли и замки, изыскивая деньги и нанимая наемников (в хронике Реннера сохранились некоторые сведения о военных приготовлениях ливонцев – так, в июне в Ригу из Кольберга были доставлены 2 halve slangen и 0,5 ласта артиллерийского пороха, 20 июля – 800 ландскнехтов и 50 рейтар во главе с гауптманом Й. фон Мюнденом из Дитмаршена, а 7 августа – еще 150 ландскнехтов). К концу сентября приготовления к новой кампании были, в общем, завершены, Кеттлер покинул Венден и отправился в Ревель, чтобы оттуда с собранными войсками выступить снова, как и в прошлом году, к Дерпту.
Кампания была начата Орденом еще до истечения срока перемирия – орденский ландмаршал Ф. Шалль фон Белль 14 октября 1559 г. с 4 фенлейнами (fenlin) ландскнехтов, артиллерией и, надо полагать, со своими ландзассами (по росписи 1555/1556 г. 190 коней, реально, конечно, было меньше) «пришел в государеву землю в Юрьевской уезд в Сангацкую (Zanguitz – Thor) мызу воиною». В Москве забеспокоились – ситуация живо напоминала ту, которая была в прошлом году. Поэтому, посовещавшись, Иван и бояре немедленно отправили на «усиление» во Псков боярина А.Д. Басманова, а тамошнему воеводе князю Ю.И. Темкину наказали «отпустити изо Пскова воевод Захарью Плещеев, Григория Нагово, а с Красного городка и с Вышегорода Замятню Сабурова да Алексея Скрябина» с риказом «бытии под людми и приходити на загонщиков и доволна проведывати, коим обычаем маистр изменил и перемирия не дождався воиною пришел». Обращает на себя внимание любопытная деталь – местные воеводы сообщают о вторжении неприятеля и получают из Москвы инструкцию о том, как им надлежит действовать. Но от Юрьева и Пскова до Москвы несколько дней пути, да еще столько же обратно – и хорошо, если гонец обернется туда и обратно за неделю. А что будут все это время делать воеводы?
Фридерик II Датский ...
Ответ на этот вопрос следует из очередной воеводской отписки, полученной в Москве в начале ноября. Как отписывали З. Плещеев со товарищи в Москву, «они приходили на немецких людеи и не в одном месте, и немецких людеи побили и языки поимали трожды». И те «языки» на допросах показали, что де «пришол Трегороцкой князец Мошкалко (ландмаршал Ф. Шалль фон Белль – В.П.), а с ним немецкие люди и заморския, маистра и арцыбискупа им дожидатца в тех мызах», а как соберутся вместе маист и арцыбискуп, то де «идти им к Юрьеву и стояти у Юрьева зима вся: не взяв, от Юрьева прочь не ити». И еще пленные заявили, что де весь план магистра снова, как и в предыдущем году, строился вокруг «пятой колоны» в Дерпте. Обеспокоенный Иван спешно приказал Темкину и Басманову выступать из Пскова в Юрьев, туда же выдвигаться и Плещееву с его людьми, а также отправил в Юрьев «стрелцов многих».
Увы, эти меры, как показал дальнейший ход событий, запоздали. Пока шла переписка между псковскими и юрьевскими воеводами и Москвой, фон Белль получил подкрепление – 19 октября в его лагерь прибыло 3 фенлейна ландскнехтов из Ревеля во главе с тамошним гауптманом В. фон Штрассбургом (700 человек). Почувствовав себя более уверенно, ландмаршал приказал переместить лагерь возле мызы Нугген в 3-х милях от Дерпта-Юрьева. И 22 октября произошла первая крупная стычка между русскими и ливонцами – увы, для русских неудачная. Как отписывал в Москву Захарья Плещеев, «приходили немцы на них Мошкалка (все тот же фон Белль – Thor) со многими людми да их (т.е. русских – Thor) истоптали и воеводу Алексея Ивановича Скрябина убили и детеи боярских дватцать человек убили да тритцать человек боярских людей (кстати, в переписке орденских чиновников отписано, что разбит был русский отряд в 4 сотни человек, а их воевода был взят в плен – Thor)…».
Новость была, что и говорить, из разряда пренеприятнейших – снова ливонцы застали русских врасплох и, владея инициативой, навязывали русским свою волю. Позднее Иван Грозный, попрекая Курбского со товарищи, с горечью писал, что зря он, лукаваго ради напоминания Датцкого короля, лето целое дасте безлепа рифлянтом збиратися», и к чему это привело? К тому, что «они ж (ливонцы – Thor), пришед пред зимним временем, и сколько тогда народу християньского погубили…». И ведь это была не последняя неудача русских в той кампании. Противник продолжал наращивать свои силы. 24 октября в лагерь под Нуггеном к ландмаршалу прибыло 300 конных латников, затем 8 ноября – рижский коадъютор с рижскими кнехтами и конницей (по большей части наемными рейтарами, ибо после Тирзенского разгрома из 600 списочных «коней», выставляемых по мобилизации Рижским архиепископством, вряд ли осталось много способных воевать и дальше). И, наконец, 10 ноября в лагерь прибыл сам магистр с главными силами и с «нарядом». Как результат , на следующий день, 11 ноября, ливонцы совершили успешную вылазку из своего лагеря, атаковав походный стан Захарьи Плещеева. Воевода со товарищи, по словам Басманова и Темкина, «стояли оплошно», «подъещиков и сторожеи у них не было», потому и вышло нехорошо – «зашли их немцы всех на станех» и побили. Хорошо побили – согласно воеводской отписке, было убито 70 детей боярских да «с тысечю боярских людеи» и вдобавок ко всему воеводы потеряли весь свой обоз (очевидно, этим и объясняются столь большие потери в боярских людях – большую часть от побитых тысячи их составили обозники-кошевые). Кстати, данные поминальных синодиков позволяют с высокой степенью уверенности предположить, что рать Плещеева состояла из новгородских детей боярских всех пяти пятин, посковичей, торопчан и ржевичей.
Ситуация под Дерптом складывалась, что и говорить, напряженная, ибо два поражения подряд привели к небоеспособное состояние большую часть полевых русских сил в районе Юрьева, а подкрепления запаздывали – «по грехом пришла груда великая и безпута кроме обычая, и в нужу рать пришла великую, а спешить невозможно…». К счастью, пресловутая «безпута», когда ехать было невозможно «ни верхом, ни в санех», в равной степени сдерживала и действия самих ливонцев. Только 19 ноября Кеттлер со своей ратью придвинулся к самому Дерпту на расстояние одной версты, но ближе подойти не сумел, опасаясь русской городовой артиллерии (по сообщению Реннера, у магистра было на 19 ноября 2 kartouwen, 3 halve kartouwen, 3 feltslangen, 2 fuirmosern и 3 quarter slangen – явно недостаточно для успешной осады Юрьева, обороняемого умелым и решительным военачальником князем А.И. Катыревым-Ростовским).
Магистр и коадъютор стояли под Юрьевым 10 дней. Эти полторы недели обе стороны активно обменивались ядрами и бомбами, а русские совершили несколько вылазок из крепости. Самая большая и успешная из них состоялась 24 ноября, когда, по сообщению русского летописца, навстречу подступившему было к городу магистру со своими людьми «вылазили на него дети боярские конные из города и стрельцы (надо полагать, что среди них были и подчиненные нашего героя, и вполне возможно, что он сам участвовал в этой вылазке, командуя стрельцами – Thor), убили у маистра из пищалей и дети боярские, человек со сто, а стрельцов государевых убили тритцать с человеком да двух сотников стрелецких». На следующий день, 25 ноября, русский гарнизон в Нойхаузене предпринял успешную вылазку против старого лагеря фон Белля под Сангацкой мызой. И, вдобавок ко всему, посланные Иваном Грозным «стрелцы многие» (по сообщению Реннера, как всегда, преувеличивающего численность русских – 1 тыс. Хотя, если быть точным, к концу 2-й осады Дерпта в нем находилось по меньшей мере три стрелецких приказа – Г. Кафтырева, Т. Тетерина и А. Кашкарова) сумели пройти в осажденный город.
Безуспешное «стояние» даже не под стенами, а на виду у Дерпта, да еще в условиях той самой «безпуты», привело к разногласиям в немецком лагере. Сам магистр хотел отказаться от бесцельного пребывания под Дерптом и попытаться совершить набег вглубь занятой русскими территории, перенеся боевые действия в псковские земли, тогда как коадъютор и его дворяне настаивали на продолжении осады. В конце концов, не найдя общего языка, магистр и коадъютор решили снять осаду с Дерпта и отступили под замок Фалькенау, где 29 ноября разбили новый лагерь.
Гарнизон Юрьева, ободренный одержанной над «маистром»победой, не оставил их в покое. Юрьевский воевода князь А.И. Катырев-Ростовский раз за разом отправлял вдогонку за отступающими «немцами» «лехкие» рати, и они раз за разом «доходили» до «последних немецких людей» и «побивали», беря пленных. Сведения, сообщенные языками, оказались чрезвычайно важны – согласно им, «маистр» решил осадить Лаис, который обороняли 100 детей боярских и 200 стрельцов под началом голов князя А. Бабичева и А. Соловцова. Отправив им на помощь 100 стрельцов под началом стрелецкого головы А. Кашкарова, юрьевский воевода сумел не допустить падения Лаиса и, более того, сорвать все планы Кетлера. Как писал Рюссов, «магистр подошол к Лаису (14 декабря – Thor), осадил этот замок, построив батареи и окопы, обстреливал его и два раза ходил на приступ (16 и 17 декабря – Thor), но оба раза проиграл. В этих двух приступах убито несколько сот отборных кнехтов и ревельский гауптман Вольф фон Штрасборг (по сообщению Реннера – 384 кнехта и два их гауптмана – Штрассбург и Эйерт Шладот – Thor. В итоге из 700 ревельских кнехтов домой вернулись всего лишь полторы сотни). Так как подошла зима и не было счастия, магистр и герцог снова отступили со стыдом и позором. Ратники, по неблагоприятности счастия и недостатка в деньгах, рассердились и разошлись». Московский же летописец дополнил это описание новыми красками. Согласно воеводскому сеунчу, который доставил в январе 1560 г. в Москву А. Кашкаров, «приходил маистр к Лаюсу со многими людми немецкими с нарядом, и поставя туры, бил из наряду по городу и розбил город до основания на пятнатцати саженях; и приступал по два дни всеми людми в розбитое место и к иным местам, и Божим милосердием и государя нашего православнаго царя правдою побили у маистра многих людей и поимали в городе доспехи и всякое ратное оружие многое поимали, из города из наряду розбили у маистра две пушки; и пошел маистр от Лаюса прочь с срамом (19 декабря – Thor), а людем государевым ничтож зла не сотвори».
Руины Лаиса...
19 декабря, «не успев ничтоже», Кеттлер отступил бесславно от Лаиса под замок Оберпален (Кристоф Мекленбургский покинул магистра еще раньше – с большей частью своих людей он ушел в Ригу еще 14 декабря). Как писал С. Хеннинг, «удрученные неудачей, они (т.е. немцы – Thor) ушли в Оберпален. Только тот, кто участвовал в этом предприятии, может представить себе те трудности, которые испытали они, перетаскивая тяжелую артиллерию по дорогам, неспособным выдержать ее вес…». Естественно, что ландскнехты, по словам Хеннинга, «по своему обычаю стали возмущаться и требовать платы, угрожая мятежом». А если вспомнить, что еще 13 декабря, Штрассбург жаловался в письме ревельским ратманам, что его солдаты болеют и голодают, то причины неудовольствия наемников понять не так уж и трудно – как с горькой иронией писал позднее Ф. Ниенштедт, «зима окончательно разложила войско. Так всегда бывает, когда хочешь искать роз в снегу: Ганс Гау не может сносить лифляндской зимы с ее сильными холодами и, таким образом, пиво, как говорится, утекло». 29 декабря магистр приказал поджечь лагерь под Оберпаленом, а сам с остатками своего воинства укрылся в замке, отправив артиллерию в Феллин. Но зимняя кампания 1559/1560 гг. не закончилась – ответный ход был теперь за русскими.
Оберпален (реконструкция)...