Ливонская война. Предыстория...
Всякая война имеет свою порой весьма долгую предысторию - начинаются они не с бухты-барахты, не потому, что война - это развлечение королей и не потому, что всякому даже захудалому королю нужна хотя бы одна война, чтобы войти (или попасть?) в историю... Так и Ливонская война началась не потому, что Иван Грозный страстно желал наказать немецких люторов, а его "брат" Сигизмунд II не менее страстно желал испортить "московскому" всю малину...
В предыдущем посте на эту тему мы плавно подошли к тезису о том, что Ливонская война была неизбежна. Ситуация к середине XVI столетия в регионе сложилась таким образом, что любая попытка изменить сложившийся к этому времени баланс сил вызвала бы обрушение лавины. Но и пускать на самотек события означало, что тот из участников будущего конфликта, кто окажется чрезмерно осторожным и нерешительным, рисковал остаться ни с чем, опоздав к разделу наследства. Вопрос был только в том, кто и когда сделает первый шаг. Традиционно считается, что таким «пионером» стал Иван Грозный, отправивший зимой 1558 г. свои рати разорять восточную Ливонию.
Осмелимся, однако, предположить, что Москва была менее других заинтересована в том, чтобы первой начать делить ливонское наследство. Еще раз подчеркнем, что к тому времени ее основной интерес лежал в ином направлении, в южном и юго-восточном, и лишняя война Ивану IV была не нужна. Иметь же у себя под боком слабую, разрываемую внутренними противоречиями, но формально независимую Ливонию для него было не в пример выгоднее. Свой интерес, и немалый, был у шведского короля Густава I Васы, остро нуждавшегося в деньгах и людях для очередного раунда противостояния с датчанами (а в том, что он состоится, Густав не сомневался). Две идеи прочно засели в сознании шведского короля – одна из них заключалась в установлении блокады Русского государства, а вторая – в замыкании торговли с Россией на Швеции. И чтобы достичь этих целей, контроль за выходом из Финского залива для Стокгольма представлялся весьма желательным. Но потерпев неудачу в попытке сколотить антирусскую коалицию, а затем столь же неудачной повоевав с Иваном Грозным, Густав на время отказался от своих планов.
Не был заинтересован в нарушении status quo и враг шведов престарелый король Дании Кристиан III, чего не скажешь о короле Польши и великом князе литовском Сигизмунде II Август. Интерес Ягеллонов к ливонскому вопросу имел давнюю предысторию. Еще в 1526 г. герцог прусский Альбрехт Гогенцоллерн, только что «приватизировавший» владения Тевтонского ордена в Пруссии, предложил своему сеньору, великому князю литовскому и королю польскому Сигизмунду I (отцу Сигизмунда II) поделить Ливонию между Москвой и Краковом. Как отмечал белорусский исследователь О. Дзярнович, в последующую четверть века Альбрехт постоянно поднимал этот вопрос в переписке с Ягеллонами – и с отцом, и с сыном. Характеризуя личность последнего, Г.В. Форстен писал, что «…при всей своей женственности, при свойственной ему лени и умственной неповоротливости он нередко был способен на весьма удачную дипломатическую уловку, составлял любопытные проекты, проявлял и лукавство, и жестокость…». Идея Альбрехта пришлась ему по душе, и осенью 1552 г. Сигизмунд II и Альбрехт тайно встретились сперва в Крупишках, а затем в Брайтенштайне и обсудили перспективы «инкорпорации» Ливонии в состав Короны. Рассуждая о московской угрозе захвата Ливонии, они договорились, что герцог разработает план этой самой «инкорпорации» по образцу и подобию аналогичного прусского акта 1525 г. Отметим, что московит, коим пугали друг друга конфиденты, еще осаждал Казань, отразив перед этим вторжение крымского хана Девлет-Гирея, и вынашивая идею «интеграции» Астраханского ханства, договаривался об этом с ногаями. Зададимся вопросом – до Ливонии ли было Ивану в это время?
Вот он, злодей - прусский герцог Альбрехт собственной персоной (хорош - как-никак, сам Кранах-старший рисовал)....
Однако вернемся к Ливонии и Сигизмунду с Альбрехтом. Прусский герцог, сообразив, что король вынашивает планы, не совсем совпадающие с его намерениями, не слишком торопился с реализацией достигнутой осенью 1552 г. плана, но, в конце концов, в 1555 г. предложил Сигизмунду великолепную, как ему казалось идею. Суть ее заключалась в том, что вакантное место коадъютора при родственнике Альбрехта рижском архиепископе Вильгельме должен был занять «многообещающий юноша» Кристоф Мекленбургский. Его назначение неизбежно должно было вызвать противоречия между Орденом (который возглавлял престарелый магистр Г. фон Гален) и рижским архиепископом, и вот тогда Сигизмунд должен был вмешаться в конфликт, защитив интересы рижского своего родственника.
Королю после некоторых колебаний этот план понравился, тем более что идея назначения Кристофа уже была неплохо проработана королевскими и герцогскими дипломатами при европейских дворах. Москва же, как полагали в Кенигсберге и Кракове, не станет вмешиваться в ливонские разборки, занятая разрешением «татарского» вопроса и войной с Густавом Васой (и не ошиблись в этом). Воодушевленный королевской поддержкой, в конце 1555 г. Альбрехт начал действовать. В январе 1556 г. рижский капитул избрал Кристофа коадъютором. Гален отказался признать этот выбор, и содействовал тому, чтобы его заместителем-коадъютором был избран В. фон Фюрстенберг, враг рижского архиепископа и противник сближения с Польшей. В результате летом того же года в Ливонии вспыхнула война, в которой Вильгельм и Кристоф потерпели поражение. Сигизмунд, как и ожидалось, получил повод вмешаться и летом следующего года придвинул свои войска к границам Ливонии со своей стороны, а Альбрехт – со своей. Фюрстенберг, наследовавший умершему к тому времени Галену, был вынужден пойти на заключение соглашения с Сигизмундом в городке Позволь.
Рижский архиепископ Вильгельм...
Среди статей Позвольского договора были две, в особенности задевавшие интересы Москвы – согласие Ордена на союз с Польшей, нацеленный против Русского государства, и обязательство Ордена содействовать Польше в недопуске в Россию иностранных специалистов. И здесь уже не так уж и важно, полагали ли в Москве факт заключения этого договора тем самым casus belli, что открыл путь к войне или нет. Позвольские соглашения и открытое вмешательство Польши и Литвы в ливонские дела наложились на возникшие к этому времени осложнения в отношениях между Иваном IV и ливонцами. В 1550 г. Иван IV «положил был гнев на честнаго князя Вифленского, и на арцыбископа, и на всю их державу», обвинив ливонцев не только в традиционных порубежных «задорах» и «обидах», притеснении купцов и «торговых неизправлениях», но еще и в том, что ливонцы де «из Литвы и из заморья людей служилых, и всяких мастеров не пропущали…» и вдобавок ко всему не платили «дань и старые залоги». Как следствие, царь не велел своим псковским и новгородским наместникам, посредством которых он общался с ливонцами, «дати перемирья» последним. Поспешно прибывшее посольство получило от Ивана годовую отсрочку на «исправленье», но ни в 1551 г., ни в последующие годы «исправленья» не последовало. Москва же, занятая казанской проблемой, не настаивала на своем требовании и вспомнила об этом лишь в 1554 г., когда начались переговоры о возобновлении русско-ливонского перемирия.
В ходе переговоров ливонские послы были крайне неприятно удивлены тем, что Москва поставила ребром вопрос о выплате пресловутой «юрьевской дани». Да, это требование неизменно встречалось, как указывал И.П. Шаскольский, в договорах Пскова и Дерпта с 1463 г., но ливонцы ее не платили, а русские и не настаивали на своем требовании. Но теперь все было по другому. А. Адашев и И. Висковатый, представлявшие интересы русского царя на переговорах, не только затребовали выплаты дани, но и заявили о необходимости выплатить недоимки, накопившиеся за минувшие десятилетия. Когда ливонские послы услышали об этом, у них, по словам ливонского же хрониста Ф. Ниенштедта (который, кстати, участвовал в подготовке поездки этого посольства в Москву), «чуть глаза изо лба не выскочили и они решительно не знали как тут быть: условливаться и сговариваться о дани они не имели никакого наказа и не смели также просить о сбавке». Да и как тут просить о сбавке, не говоря уже об отказе платить вовсе, если Адашев и Висковатый более чем прозрачно намекнули, что ежели договориться о выплатах не получится, их государь сам придет и возьмет то, что причитается ему по праву и «по старине».
Деваться было некуда, и послам пришлось согласиться с требованием настырных московитских дипломатов, отлично подготовившихся к переговорам (в отличие от ливонцев). В текст договоров, заключенных между ливонцами и наместниками Новгорода и Пскова были внесены ставшие затем роковыми положения об обязательствах Ливонии выплачивать Ивану IV «дань свою Юрьевскую, и старые залоги со всее Юрьевские (Дерптское епископство – Thor) со всякие головы по гривне по немецкой», и, собрав требуемую дань «как изстари бывало», прислать по истечению трехлетнего срока.
В тексте договоров были и другие требования, касавшиеся и торговли, и упомянутого уже выше обязательства ливонских ландсгерров «не приставати никакими делы» к Польше или Великому княжеству Литовскому. Но именно невыплата обещанной дани стала тем поводом, воспользовавшись которым Иван Грозный отдал в январе 1558 г. приказ свои ратям перейти русско-ливонскую границу. И тут уже неважно, какие цели преследовал царь, выдвигая такое требование и настаивая об его безусловном выполнении. Хотел ли он пополнить за счет ливонцев свою изрядно опустевшую в результате непрекращавшейся уже на протяжении более чем 10 лет «татарщины» казну и удоволить своих стратилатов, поиздержавшихся в ходе этой затянувшейся войны? Или же Иван вынашивал план включения Ливонии в сферу своего влияния с тем, чтобы затем эксплуатировать ее посредством выкачивания дани и использования ее торговой инфраструктуры? Увы, сохранившиеся материалы московского Посольского приказа не позволяют дать однозначный ответ на эти и другие вопросы о действительных целях Ивана Грозного в ливонском вопросе. Узнав о том, что «бездельные» ливонские послы денег так и не привезли, а собираются лишь торговаться о размерах выплат, Иван, по словам имперского дипломата И. Гофмана, «разгневался на них и в великой ярости стал рвать на себе одежду и сказал обоим посольствам (орденскому и дерптскому – Thor), не считают ли они его за дурака…». Следующий шаг царя предугадать было нетрудно. Не хотят ливонцы платить по хорошему, будут платить по плохому, и собравшаяся поздней осенью 1557 г. на русско-ливонском рубеже русская рать отправилась принуждать непонятливых немцев к миру. Ливонская война началась...
В предыдущем посте на эту тему мы плавно подошли к тезису о том, что Ливонская война была неизбежна. Ситуация к середине XVI столетия в регионе сложилась таким образом, что любая попытка изменить сложившийся к этому времени баланс сил вызвала бы обрушение лавины. Но и пускать на самотек события означало, что тот из участников будущего конфликта, кто окажется чрезмерно осторожным и нерешительным, рисковал остаться ни с чем, опоздав к разделу наследства. Вопрос был только в том, кто и когда сделает первый шаг. Традиционно считается, что таким «пионером» стал Иван Грозный, отправивший зимой 1558 г. свои рати разорять восточную Ливонию.
Осмелимся, однако, предположить, что Москва была менее других заинтересована в том, чтобы первой начать делить ливонское наследство. Еще раз подчеркнем, что к тому времени ее основной интерес лежал в ином направлении, в южном и юго-восточном, и лишняя война Ивану IV была не нужна. Иметь же у себя под боком слабую, разрываемую внутренними противоречиями, но формально независимую Ливонию для него было не в пример выгоднее. Свой интерес, и немалый, был у шведского короля Густава I Васы, остро нуждавшегося в деньгах и людях для очередного раунда противостояния с датчанами (а в том, что он состоится, Густав не сомневался). Две идеи прочно засели в сознании шведского короля – одна из них заключалась в установлении блокады Русского государства, а вторая – в замыкании торговли с Россией на Швеции. И чтобы достичь этих целей, контроль за выходом из Финского залива для Стокгольма представлялся весьма желательным. Но потерпев неудачу в попытке сколотить антирусскую коалицию, а затем столь же неудачной повоевав с Иваном Грозным, Густав на время отказался от своих планов.
Не был заинтересован в нарушении status quo и враг шведов престарелый король Дании Кристиан III, чего не скажешь о короле Польши и великом князе литовском Сигизмунде II Август. Интерес Ягеллонов к ливонскому вопросу имел давнюю предысторию. Еще в 1526 г. герцог прусский Альбрехт Гогенцоллерн, только что «приватизировавший» владения Тевтонского ордена в Пруссии, предложил своему сеньору, великому князю литовскому и королю польскому Сигизмунду I (отцу Сигизмунда II) поделить Ливонию между Москвой и Краковом. Как отмечал белорусский исследователь О. Дзярнович, в последующую четверть века Альбрехт постоянно поднимал этот вопрос в переписке с Ягеллонами – и с отцом, и с сыном. Характеризуя личность последнего, Г.В. Форстен писал, что «…при всей своей женственности, при свойственной ему лени и умственной неповоротливости он нередко был способен на весьма удачную дипломатическую уловку, составлял любопытные проекты, проявлял и лукавство, и жестокость…». Идея Альбрехта пришлась ему по душе, и осенью 1552 г. Сигизмунд II и Альбрехт тайно встретились сперва в Крупишках, а затем в Брайтенштайне и обсудили перспективы «инкорпорации» Ливонии в состав Короны. Рассуждая о московской угрозе захвата Ливонии, они договорились, что герцог разработает план этой самой «инкорпорации» по образцу и подобию аналогичного прусского акта 1525 г. Отметим, что московит, коим пугали друг друга конфиденты, еще осаждал Казань, отразив перед этим вторжение крымского хана Девлет-Гирея, и вынашивая идею «интеграции» Астраханского ханства, договаривался об этом с ногаями. Зададимся вопросом – до Ливонии ли было Ивану в это время?
Вот он, злодей - прусский герцог Альбрехт собственной персоной (хорош - как-никак, сам Кранах-старший рисовал)....
Однако вернемся к Ливонии и Сигизмунду с Альбрехтом. Прусский герцог, сообразив, что король вынашивает планы, не совсем совпадающие с его намерениями, не слишком торопился с реализацией достигнутой осенью 1552 г. плана, но, в конце концов, в 1555 г. предложил Сигизмунду великолепную, как ему казалось идею. Суть ее заключалась в том, что вакантное место коадъютора при родственнике Альбрехта рижском архиепископе Вильгельме должен был занять «многообещающий юноша» Кристоф Мекленбургский. Его назначение неизбежно должно было вызвать противоречия между Орденом (который возглавлял престарелый магистр Г. фон Гален) и рижским архиепископом, и вот тогда Сигизмунд должен был вмешаться в конфликт, защитив интересы рижского своего родственника.
Королю после некоторых колебаний этот план понравился, тем более что идея назначения Кристофа уже была неплохо проработана королевскими и герцогскими дипломатами при европейских дворах. Москва же, как полагали в Кенигсберге и Кракове, не станет вмешиваться в ливонские разборки, занятая разрешением «татарского» вопроса и войной с Густавом Васой (и не ошиблись в этом). Воодушевленный королевской поддержкой, в конце 1555 г. Альбрехт начал действовать. В январе 1556 г. рижский капитул избрал Кристофа коадъютором. Гален отказался признать этот выбор, и содействовал тому, чтобы его заместителем-коадъютором был избран В. фон Фюрстенберг, враг рижского архиепископа и противник сближения с Польшей. В результате летом того же года в Ливонии вспыхнула война, в которой Вильгельм и Кристоф потерпели поражение. Сигизмунд, как и ожидалось, получил повод вмешаться и летом следующего года придвинул свои войска к границам Ливонии со своей стороны, а Альбрехт – со своей. Фюрстенберг, наследовавший умершему к тому времени Галену, был вынужден пойти на заключение соглашения с Сигизмундом в городке Позволь.
Рижский архиепископ Вильгельм...
Среди статей Позвольского договора были две, в особенности задевавшие интересы Москвы – согласие Ордена на союз с Польшей, нацеленный против Русского государства, и обязательство Ордена содействовать Польше в недопуске в Россию иностранных специалистов. И здесь уже не так уж и важно, полагали ли в Москве факт заключения этого договора тем самым casus belli, что открыл путь к войне или нет. Позвольские соглашения и открытое вмешательство Польши и Литвы в ливонские дела наложились на возникшие к этому времени осложнения в отношениях между Иваном IV и ливонцами. В 1550 г. Иван IV «положил был гнев на честнаго князя Вифленского, и на арцыбископа, и на всю их державу», обвинив ливонцев не только в традиционных порубежных «задорах» и «обидах», притеснении купцов и «торговых неизправлениях», но еще и в том, что ливонцы де «из Литвы и из заморья людей служилых, и всяких мастеров не пропущали…» и вдобавок ко всему не платили «дань и старые залоги». Как следствие, царь не велел своим псковским и новгородским наместникам, посредством которых он общался с ливонцами, «дати перемирья» последним. Поспешно прибывшее посольство получило от Ивана годовую отсрочку на «исправленье», но ни в 1551 г., ни в последующие годы «исправленья» не последовало. Москва же, занятая казанской проблемой, не настаивала на своем требовании и вспомнила об этом лишь в 1554 г., когда начались переговоры о возобновлении русско-ливонского перемирия.
В ходе переговоров ливонские послы были крайне неприятно удивлены тем, что Москва поставила ребром вопрос о выплате пресловутой «юрьевской дани». Да, это требование неизменно встречалось, как указывал И.П. Шаскольский, в договорах Пскова и Дерпта с 1463 г., но ливонцы ее не платили, а русские и не настаивали на своем требовании. Но теперь все было по другому. А. Адашев и И. Висковатый, представлявшие интересы русского царя на переговорах, не только затребовали выплаты дани, но и заявили о необходимости выплатить недоимки, накопившиеся за минувшие десятилетия. Когда ливонские послы услышали об этом, у них, по словам ливонского же хрониста Ф. Ниенштедта (который, кстати, участвовал в подготовке поездки этого посольства в Москву), «чуть глаза изо лба не выскочили и они решительно не знали как тут быть: условливаться и сговариваться о дани они не имели никакого наказа и не смели также просить о сбавке». Да и как тут просить о сбавке, не говоря уже об отказе платить вовсе, если Адашев и Висковатый более чем прозрачно намекнули, что ежели договориться о выплатах не получится, их государь сам придет и возьмет то, что причитается ему по праву и «по старине».
Деваться было некуда, и послам пришлось согласиться с требованием настырных московитских дипломатов, отлично подготовившихся к переговорам (в отличие от ливонцев). В текст договоров, заключенных между ливонцами и наместниками Новгорода и Пскова были внесены ставшие затем роковыми положения об обязательствах Ливонии выплачивать Ивану IV «дань свою Юрьевскую, и старые залоги со всее Юрьевские (Дерптское епископство – Thor) со всякие головы по гривне по немецкой», и, собрав требуемую дань «как изстари бывало», прислать по истечению трехлетнего срока.
В тексте договоров были и другие требования, касавшиеся и торговли, и упомянутого уже выше обязательства ливонских ландсгерров «не приставати никакими делы» к Польше или Великому княжеству Литовскому. Но именно невыплата обещанной дани стала тем поводом, воспользовавшись которым Иван Грозный отдал в январе 1558 г. приказ свои ратям перейти русско-ливонскую границу. И тут уже неважно, какие цели преследовал царь, выдвигая такое требование и настаивая об его безусловном выполнении. Хотел ли он пополнить за счет ливонцев свою изрядно опустевшую в результате непрекращавшейся уже на протяжении более чем 10 лет «татарщины» казну и удоволить своих стратилатов, поиздержавшихся в ходе этой затянувшейся войны? Или же Иван вынашивал план включения Ливонии в сферу своего влияния с тем, чтобы затем эксплуатировать ее посредством выкачивания дани и использования ее торговой инфраструктуры? Увы, сохранившиеся материалы московского Посольского приказа не позволяют дать однозначный ответ на эти и другие вопросы о действительных целях Ивана Грозного в ливонском вопросе. Узнав о том, что «бездельные» ливонские послы денег так и не привезли, а собираются лишь торговаться о размерах выплат, Иван, по словам имперского дипломата И. Гофмана, «разгневался на них и в великой ярости стал рвать на себе одежду и сказал обоим посольствам (орденскому и дерптскому – Thor), не считают ли они его за дурака…». Следующий шаг царя предугадать было нетрудно. Не хотят ливонцы платить по хорошему, будут платить по плохому, и собравшаяся поздней осенью 1557 г. на русско-ливонском рубеже русская рать отправилась принуждать непонятливых немцев к миру. Ливонская война началась...