Смоленщина. Конец...
Ну вот, вроде бы и все - закончена повесть про Смоленск. Пора переходит к дайджесту про Ливонскую войну...
В прошлый раз мы остановились на том, что Сигизмунд понял - он снова упустил время, и что события под Смоленском развиваются по московскому сценарию, который никак не изменился от того, что под Оршей малочисленный русский «загон» (несколько сот человек, скорее всего около 3 сотен) был разбит жолнерами Спергальдта.
В первых числах июня (или к середине июня, если понимать летописную фразу о том, что Василий II выступил из Москвы 8 июня 1514 г., послав «наперед себя» дорогобужскую рать, как указание на то, что приказ на ее выступление был отправлен из столицы 7 или 8 июня) к городу подступил сам московский supremum campiductor боярин князь Д.В. Щеня со товарищи. Соединившись с «лехкой» ратью, они «город облегли», посады у Смоленска «отняли» и «туры поставиша», ожидая самого великого князя с «нарядом». Видимо, тогда же князь М.Л. Глинский вступил в тайные пересылки со своими доброхотами в Смоленске (и, возможно, завязал переписку с командирами смоленских жолнеров) на предмет условий, на которых смоляне могли бы капитулировать. Если верить С. Герберштейну, у Глинского был неплохой мотив для этого – великий князь пообещал сделать его смоленским удельным князем, если он уговорит город «задаться за него».
Сам Василий III, как уже не раз отмечалось выше, покинул Москву 8 июня 1514 г., завершив переговоры с послом султана Селима I. Оставив «на хозяйстве» в Москве своего зятя татарского «царевича» Петра Ибрагимовича и брата Андрея, Василий да с ними «бояр и приказных людей и детей боярских», сам великий князь взял с собой свой двор, братьев Юрия и Семена (естественно, с их дворами), и, надо полагать, «казенных пищальников» и «наряд» (всего около 4 тыс. «сабель» и «пищалей», не считая пушкарей и обслугу «наряда»). До Дорогобужа из Москвы нужно было пройти 250 верст, и великому князю и его рати с тяжелым обозом потребовалось бы для этого порядка трех недель, и еще не меньше недели для того, чтобы добраться из Дорогобужа до Смоленска. Т.о., в Дорогобуже Василий III должен был оказаться в последних числах июня 1514 г., а под Смоленском – не позднее 10 июля.
В Дорогобуж Василий намеревался явиться не один, а с подмогою. Убедившись в том, что Менгли-Гирей не собирается оказывать реальную помощь своему литовскому брату (не иначе, как, с одной стороны, об этом Василию донесли московские доброхоты в Крыму, а с другой стороны, великий князь получил от османского посла надежные заверения в том, что крымский «царь» будет придерживаться нейтралитета), государь отозвал к себе часть сил из-под Тулы под водительством 4-х воевод и часть своего двора (4 головы, 600-800 «сабель»), всего около 1,5-2 тыс. отборных «сабель». Встреча с ним должна была состояться все в том же Дорогобуже. Этой группе предстояло совершить долгий марш протяженностью порядка 400 верст. Однако, поскольку она должна была идти налегке, без громоздкого обоза, то, с учетом времени, которое потребовалось бы гонцу из Москвы для преодоления 160 верст, отделявших Тулу от Москвы, под Дорогобужем «туляне» сосредоточились бы самое позднее через две недели, в начале 3-й декады июня 1514 г. и у них еще осталось бы несколько дней для отдыха и приведения себя в порядок.
Сняв часть войск с южного направления, Василий III все же не решился оголить этот участок и на всякий случай, если вдруг крымцы вдруг проявят ненужную активность, приказал своему брату Дмитрию Жилке со всеми его людьми выдвинуться в Серпухов, перекрыв тамошние «перелазы» через Оку и подстраховав тульскую группировку. И, наконец, 7 июня в Великие Луки поскакал гонец с наказом князю Шуйскому и «иным воеводам многим со многими людьми идти в Литовскую землю на Дрютские поля (в районе городка Друцк, к западу от Орши – Thor), беречи от короля своего дела».
Выдвижение Василия к Смоленску было долгим и заняло около месяца («И месяца июля пришел князь велики сам и с своею братиею под город Смоленск»). Собственно говоря, именно с этого момента и началась настоящая осада города русскими войсками (и, видимо, именно это имел в виду С. Гурский, когда писал о том, что «Московит», не сумев сломить сопротивление гарнизона Смоленска «военными машинами и огненными ядрами (tormentis bellicis globisque ignitis)», опустошил его окрестности, а затем снова вернулся к осаде города ). В том, что Василий III и его воеводы сполна использовали свое преимущество в артиллерии и подвергли Смоленск длительной мощной бомбардировке, сходятся все – и русские летописцы, и польские хронисты. Так, неизвестный автор Софийской 2-й летописи писал, что государь, подступив к городу, «пушки и пищали около города велел уставити и приступ ко граду хотел учинити, ис пушек и ис пищалей велел бил по городу и в город бити». Иоасафовская летопись дополняет эту картину новыми красками: «И повеле (Василий III – Thor) около града пушки и пищали изставити, и по граду бити со всех стран, и приступы великые чинити, и из огненных пушек повеле во град стреляти. Яко от пушечного и пищалного стуку и людского кричяния и вопля, тако же и от градских людеи супротивнаго бою пушек и пищалеи земле колебатися и друг друга не видети, ни слышати, и весь град в пламени и курении дыма мняшеся воздыматися ему…». Польские источники сообщают, что деятельную помощь воеводам Василия III во время этой осады города оказывали иностранные (итальянские и немецкие) специалисты-инженеры. Об одном таком мастере, артиллерийских дел мастере Степане (Стефане), сообщает Архангелогородский летописец.
Гарнизон Смоленска и сами смоляне, знавшие о том, что король собирает армию и 24 июня он будет готов выступить на помощь осажденным, на первых порах стойко выдерживали обстрел и приступы, благо мощные деревоземляные укрепления города с трудом поддавались воздействию каменных ядер московской артиллерии, а урон, наносимый бомбами и калеными ядрами, немедленно исправлялся осажденными. Однако время шло, помощи все не было, тогда как никаких признаков того, что решимость Василия III на этот раз овладеть Смоленском слабеет, не было. Напротив, бомбардировка продолжалась, и на фоне непрекращающегося гула московской артиллерии слова князя Глинского о необходимости сдачи московскому государю становились все более и более убедительными.
Степень значимости князя-перебежчика (на службу Василию III М.Л. Глинский «отъехал» после ликвидации поднятого им в 1508 г. мятежа) в падении Смоленска существенно разнится в зависимости от того, с какой стороны было сделано описание осады. В русских летописях его роль как главного виновника «смоленского взятья» вообще никак не просматривается – в лучшем случае (как, например, в Иоасафовской летописи ) он упоминается в числе государевых воевод, отправившихся добывать «град Смоленеск». То же самое относится и к разрядным записям. Совсем не так выглядит картина, если исходить из немецких и польских источников. Уже в сентябре 1514 г. мемельский комтур, получив известия от своих осведомителей о событиях лета 1514 г., отписывал магистру в Кенигсберг о том, что «Herczog Michell» с тысячью всадников прибыл под Смоленск на Петров день (29 июня) и своими речами содействовал взятию города. Вслед за комтуром С. Герберштейн также обвиняет Глинского в том, что он организовал сдачу Смоленска, подкупив смоленских «militiaeque praefectos». И далее имперский дипломат добавлял, что великий князь приобрел Смоленск не столько благодаря своим ратям, сколько «искусству этого мужа», который «одним своим присутствием отнял у воинов, оборонявших (крепость) всякую надежду защитить город, и запугиванием, и посулами склонив их к сдаче…». В другом же месте своих записок Герберштейн называет и непосредственного виновника капитуляции Смоленска – некоего чешского (Bohemi) ротмистра. В один голос обвиняют Глинского в сдаче города польские и литовские хронисты. Да и сам Сигизмунд, отписывая 30 июля 1514 г. королю венгерскому и чешскому Владиславу, деланно возмущался тем, что Смоленск, обильно снабженный всем необходимым для того, чтобы выдержать очередную осаду, тем не менее, сложил оружие и открыл ворота из-за измены наемников и местного нобилитета.
Осада Смоленска от Мастера...
Безусловно, М. Глинский, мечтая стать смоленским князем, приложил максимум усилий и постарался в своих речах быть как можно более убедительным, чтобы уговорить смолян перейти на сторону Василия III. Но вместе с тем, даже апологетически настроенный по отношению к Сигизмунду Й. Деций отмечал, что они склонились к предложениям Глинского принять власть московского государя только после того, как убедились – помощи от Сигизмунда ждать в скором времени не приходится. В конце концов, стратегия Василия III, нацеленная на истощение сил обороняющихся, рано или поздно должна была дать свой результат, запас прочности у смолян был на исходе. И вот в 20-х числах июля 1514 г. «гражане» «начаша въпити и кликати, чтобы князь великий государь пожаловал меч свой унял, а бою престати повелел, а они государю хотят бити челом и град подати…».
Василий, к которому непрерывным потоком поступали сведения о том, что Сигизмунд пусть и медленно, но все же собирается с силами, а его люди местами переходят в контратаки и одерживают пусть и мелкие, но все же победы над отдельными отрядами московитов , естественно, обрадовался этим новостям, обещавшим скорое завершение порядком затянувшейся и поднадоевшей «смоленской истории». А чтобы смоленский епископ Варсонофий и смоляне, выславшие на переговоры смоленского боярина М. Пивова, были посговорчивее и не слишком упорствовали, а слова великокняжеских представителей, сына боярского И.Ю. Шигоны Поджегина и дьяка И. Телешова, выглядели на переговорах более весомыми, Василий приказал Стефану еще раз продемонстрировать мощь московской артиллерии. Автор Архангелогородского летописца, явно со слов очевидца или участника тех событий, писал, что «повеле князь велики пушкарю Стефану пушками город бити июля в 29 день, в субботу, на 3-м часу дни (т.е. утром, в 8-м часу – Thor), из-за Днепра. И удари по городу болшею пушкою. И лучися на городе по их пушке по наряженои ударити, и их пушку разорвало, и много в городе в Смоленску людеи побило». Перезарядив «болшею пушку» (на что ушло без малого 3 часа), Стефан повторил свой опыт, «много мелких ядер собра, и окова свинцем, и удари в други. И того боле в городе людеи побило». После третьего выстрела из бомбарды (похоже, что эту пушку только к концу июля доставили на позиции под Смоленском) «видя владыка, и воивода граднои (Михаил Бася? Thor), и пан Юрье Солоусовичь изнеможение градное и пагубу, и выиде из Смоленска на мост и нача бити челом великому князю, прося срока до завтрея», на Василий своего согласия не дал и приказал возобновить бомбардировку – он почувствовал слабость и колебания смолян и решил ковать железо, пока оно горячо.
Возобновление бомбардировки ускорило принятие смоленскими верхами решения о капитуляции. Еще 10 июля, вскоре после прибытия Василия III под свою «вотчину град Смоленск», к смолянам была отправлена жалованная грамота великого князя, в которой он обязывался «их пожаловати, держати в их старине, как их держал князь великий Витовт и иные прежние государеве их, по той утверженой грамоте, какову им дал свою утверженную грамоту Александр король…». Но, поскольку нам известно о том, что существовало по меньшей мере две жалованных грамоты, выданных Василием Смоленску смоленским мещанам и «всей земле» , то, видимо, с 10 июля вплоть до конца июля шло согласование текста грамоты и перечня тех прав, которые Василий соглашался предоставить смолянам. И бомбардировка 29 июля резко ускорила ход переговорного процесса. 30 июля 1514 г. (согласно сведениям С. Гурского ) М. Пивов «от владыки Варсунофья, и от князеи, и от боар, а мещан и от мещан и от черных людеи били челом с великим молением, чтобы велики государь пожаловал владыку Варсуновия и князеи, и бояр смоленскых, также и мещан и черных людеи, гнев свои государь на них утолил, и вины им отдал, что они противу его, государя, стояли…».
Обрадованный великий государь в ответ на такое «великое моление» изволил пожаловать смолян, продиктовав им условия капитуляции. Город принимал московского наместника (им был назначен боярин князь В.В. Шуйский), королевского наместника, воевода пана Ю. Сологуб и все те, кто не хотел служить московскому государю, отпускались на волю (великий князь, по словам летописца, «отпустил к королю и проводити их велел до Орши»), остальные же, в том числе «гетманы жолнерскыа и желныри», «били челом государю, чтобы государь их пожаловал, похотел их службы». На следующий день, 31 июля, «выехаша из града Смоленьска к великому князю к шатром многие князи и бояре смоленские очи великого князя видети и крест государю великому князю перед бояры целовати», присягая на верность Василию III. Одновременно с этим в Смоленск отправился воевода князь Д.В. Щеня со «многими воеводами и многими людми» приводит к присяге смолян – «князеи и бояр смоленскых, и мещан, и всех черных людеи». Смоленская эпопея Василия III подходила к закономерному концу – и в самом деле, смоляне, продемонстрировав достаточную стойкость и верность своему государю, дважды (а если вспомнить еще поход Дмитрия Жилки в 1502 г. – то и трижды) отразив приступы московских полков, вправе были ожидать от Сигизмунда помощи не только на словах, но и на деле. И, не получив этой помощи, смоленская верхушка решила попытаться спасти то, что еще можно было спасти, тем более что московский государь не скупился на обещания и действительно готов был «жаловать» смолян по их «старине». И 1 августа 1514 г. свершилось событие, которого ждал, но так и не дождался Иван III – «князь велики Василеи Иванович, всея Руси государь, с своею братьею и з бояры, со многими людьми своими, во град Смоленеск поеха, и въстретили его с кресты из града владыка смоленьскии Варсонофеи со архимандриты и со игумены, и со всеми священники, такоже князи и бояре, и мещане, и черные люди, и весь народ града Смоленьска въстретиша государя великого князя со многою любовью…». Торжественный молебен и обедня в «святеи соборнеи церкви Пречистеи богородици честнаго и славнаго ея Успения» завершили торжество обретения государем всея Руси своей «вотчины».
1-я Смоленская война (карта В. Темушева)...
Успех, одержанный Василием III в эти летние дни, стал самым большим его успехом на западном, литовском направлении за все годы его правления. И хотя война со взятием Смоленска не прекратилась (впереди была еще несчастная для русских битва под Оршей 8 сентября 1514 г., после которой литовцы попытались было вернуть Смоленск, рассчитывая на «пятую колонну» внутри города, и неудачная экспедиция королевской армии под Опочку в 1517 г., и столь же неудачная попытка «силы новгородской и псковской» овладеть Полоцком в следующем году, и взаимные набеги и опустошения пограничных территорий) и длилась еще без малого 8 лет, главная цель ее была достигнута.
В прошлый раз мы остановились на том, что Сигизмунд понял - он снова упустил время, и что события под Смоленском развиваются по московскому сценарию, который никак не изменился от того, что под Оршей малочисленный русский «загон» (несколько сот человек, скорее всего около 3 сотен) был разбит жолнерами Спергальдта.
В первых числах июня (или к середине июня, если понимать летописную фразу о том, что Василий II выступил из Москвы 8 июня 1514 г., послав «наперед себя» дорогобужскую рать, как указание на то, что приказ на ее выступление был отправлен из столицы 7 или 8 июня) к городу подступил сам московский supremum campiductor боярин князь Д.В. Щеня со товарищи. Соединившись с «лехкой» ратью, они «город облегли», посады у Смоленска «отняли» и «туры поставиша», ожидая самого великого князя с «нарядом». Видимо, тогда же князь М.Л. Глинский вступил в тайные пересылки со своими доброхотами в Смоленске (и, возможно, завязал переписку с командирами смоленских жолнеров) на предмет условий, на которых смоляне могли бы капитулировать. Если верить С. Герберштейну, у Глинского был неплохой мотив для этого – великий князь пообещал сделать его смоленским удельным князем, если он уговорит город «задаться за него».
Сам Василий III, как уже не раз отмечалось выше, покинул Москву 8 июня 1514 г., завершив переговоры с послом султана Селима I. Оставив «на хозяйстве» в Москве своего зятя татарского «царевича» Петра Ибрагимовича и брата Андрея, Василий да с ними «бояр и приказных людей и детей боярских», сам великий князь взял с собой свой двор, братьев Юрия и Семена (естественно, с их дворами), и, надо полагать, «казенных пищальников» и «наряд» (всего около 4 тыс. «сабель» и «пищалей», не считая пушкарей и обслугу «наряда»). До Дорогобужа из Москвы нужно было пройти 250 верст, и великому князю и его рати с тяжелым обозом потребовалось бы для этого порядка трех недель, и еще не меньше недели для того, чтобы добраться из Дорогобужа до Смоленска. Т.о., в Дорогобуже Василий III должен был оказаться в последних числах июня 1514 г., а под Смоленском – не позднее 10 июля.
В Дорогобуж Василий намеревался явиться не один, а с подмогою. Убедившись в том, что Менгли-Гирей не собирается оказывать реальную помощь своему литовскому брату (не иначе, как, с одной стороны, об этом Василию донесли московские доброхоты в Крыму, а с другой стороны, великий князь получил от османского посла надежные заверения в том, что крымский «царь» будет придерживаться нейтралитета), государь отозвал к себе часть сил из-под Тулы под водительством 4-х воевод и часть своего двора (4 головы, 600-800 «сабель»), всего около 1,5-2 тыс. отборных «сабель». Встреча с ним должна была состояться все в том же Дорогобуже. Этой группе предстояло совершить долгий марш протяженностью порядка 400 верст. Однако, поскольку она должна была идти налегке, без громоздкого обоза, то, с учетом времени, которое потребовалось бы гонцу из Москвы для преодоления 160 верст, отделявших Тулу от Москвы, под Дорогобужем «туляне» сосредоточились бы самое позднее через две недели, в начале 3-й декады июня 1514 г. и у них еще осталось бы несколько дней для отдыха и приведения себя в порядок.
Сняв часть войск с южного направления, Василий III все же не решился оголить этот участок и на всякий случай, если вдруг крымцы вдруг проявят ненужную активность, приказал своему брату Дмитрию Жилке со всеми его людьми выдвинуться в Серпухов, перекрыв тамошние «перелазы» через Оку и подстраховав тульскую группировку. И, наконец, 7 июня в Великие Луки поскакал гонец с наказом князю Шуйскому и «иным воеводам многим со многими людьми идти в Литовскую землю на Дрютские поля (в районе городка Друцк, к западу от Орши – Thor), беречи от короля своего дела».
Выдвижение Василия к Смоленску было долгим и заняло около месяца («И месяца июля пришел князь велики сам и с своею братиею под город Смоленск»). Собственно говоря, именно с этого момента и началась настоящая осада города русскими войсками (и, видимо, именно это имел в виду С. Гурский, когда писал о том, что «Московит», не сумев сломить сопротивление гарнизона Смоленска «военными машинами и огненными ядрами (tormentis bellicis globisque ignitis)», опустошил его окрестности, а затем снова вернулся к осаде города ). В том, что Василий III и его воеводы сполна использовали свое преимущество в артиллерии и подвергли Смоленск длительной мощной бомбардировке, сходятся все – и русские летописцы, и польские хронисты. Так, неизвестный автор Софийской 2-й летописи писал, что государь, подступив к городу, «пушки и пищали около города велел уставити и приступ ко граду хотел учинити, ис пушек и ис пищалей велел бил по городу и в город бити». Иоасафовская летопись дополняет эту картину новыми красками: «И повеле (Василий III – Thor) около града пушки и пищали изставити, и по граду бити со всех стран, и приступы великые чинити, и из огненных пушек повеле во град стреляти. Яко от пушечного и пищалного стуку и людского кричяния и вопля, тако же и от градских людеи супротивнаго бою пушек и пищалеи земле колебатися и друг друга не видети, ни слышати, и весь град в пламени и курении дыма мняшеся воздыматися ему…». Польские источники сообщают, что деятельную помощь воеводам Василия III во время этой осады города оказывали иностранные (итальянские и немецкие) специалисты-инженеры. Об одном таком мастере, артиллерийских дел мастере Степане (Стефане), сообщает Архангелогородский летописец.
Гарнизон Смоленска и сами смоляне, знавшие о том, что король собирает армию и 24 июня он будет готов выступить на помощь осажденным, на первых порах стойко выдерживали обстрел и приступы, благо мощные деревоземляные укрепления города с трудом поддавались воздействию каменных ядер московской артиллерии, а урон, наносимый бомбами и калеными ядрами, немедленно исправлялся осажденными. Однако время шло, помощи все не было, тогда как никаких признаков того, что решимость Василия III на этот раз овладеть Смоленском слабеет, не было. Напротив, бомбардировка продолжалась, и на фоне непрекращающегося гула московской артиллерии слова князя Глинского о необходимости сдачи московскому государю становились все более и более убедительными.
Степень значимости князя-перебежчика (на службу Василию III М.Л. Глинский «отъехал» после ликвидации поднятого им в 1508 г. мятежа) в падении Смоленска существенно разнится в зависимости от того, с какой стороны было сделано описание осады. В русских летописях его роль как главного виновника «смоленского взятья» вообще никак не просматривается – в лучшем случае (как, например, в Иоасафовской летописи ) он упоминается в числе государевых воевод, отправившихся добывать «град Смоленеск». То же самое относится и к разрядным записям. Совсем не так выглядит картина, если исходить из немецких и польских источников. Уже в сентябре 1514 г. мемельский комтур, получив известия от своих осведомителей о событиях лета 1514 г., отписывал магистру в Кенигсберг о том, что «Herczog Michell» с тысячью всадников прибыл под Смоленск на Петров день (29 июня) и своими речами содействовал взятию города. Вслед за комтуром С. Герберштейн также обвиняет Глинского в том, что он организовал сдачу Смоленска, подкупив смоленских «militiaeque praefectos». И далее имперский дипломат добавлял, что великий князь приобрел Смоленск не столько благодаря своим ратям, сколько «искусству этого мужа», который «одним своим присутствием отнял у воинов, оборонявших (крепость) всякую надежду защитить город, и запугиванием, и посулами склонив их к сдаче…». В другом же месте своих записок Герберштейн называет и непосредственного виновника капитуляции Смоленска – некоего чешского (Bohemi) ротмистра. В один голос обвиняют Глинского в сдаче города польские и литовские хронисты. Да и сам Сигизмунд, отписывая 30 июля 1514 г. королю венгерскому и чешскому Владиславу, деланно возмущался тем, что Смоленск, обильно снабженный всем необходимым для того, чтобы выдержать очередную осаду, тем не менее, сложил оружие и открыл ворота из-за измены наемников и местного нобилитета.
Осада Смоленска от Мастера...
Безусловно, М. Глинский, мечтая стать смоленским князем, приложил максимум усилий и постарался в своих речах быть как можно более убедительным, чтобы уговорить смолян перейти на сторону Василия III. Но вместе с тем, даже апологетически настроенный по отношению к Сигизмунду Й. Деций отмечал, что они склонились к предложениям Глинского принять власть московского государя только после того, как убедились – помощи от Сигизмунда ждать в скором времени не приходится. В конце концов, стратегия Василия III, нацеленная на истощение сил обороняющихся, рано или поздно должна была дать свой результат, запас прочности у смолян был на исходе. И вот в 20-х числах июля 1514 г. «гражане» «начаша въпити и кликати, чтобы князь великий государь пожаловал меч свой унял, а бою престати повелел, а они государю хотят бити челом и град подати…».
Василий, к которому непрерывным потоком поступали сведения о том, что Сигизмунд пусть и медленно, но все же собирается с силами, а его люди местами переходят в контратаки и одерживают пусть и мелкие, но все же победы над отдельными отрядами московитов , естественно, обрадовался этим новостям, обещавшим скорое завершение порядком затянувшейся и поднадоевшей «смоленской истории». А чтобы смоленский епископ Варсонофий и смоляне, выславшие на переговоры смоленского боярина М. Пивова, были посговорчивее и не слишком упорствовали, а слова великокняжеских представителей, сына боярского И.Ю. Шигоны Поджегина и дьяка И. Телешова, выглядели на переговорах более весомыми, Василий приказал Стефану еще раз продемонстрировать мощь московской артиллерии. Автор Архангелогородского летописца, явно со слов очевидца или участника тех событий, писал, что «повеле князь велики пушкарю Стефану пушками город бити июля в 29 день, в субботу, на 3-м часу дни (т.е. утром, в 8-м часу – Thor), из-за Днепра. И удари по городу болшею пушкою. И лучися на городе по их пушке по наряженои ударити, и их пушку разорвало, и много в городе в Смоленску людеи побило». Перезарядив «болшею пушку» (на что ушло без малого 3 часа), Стефан повторил свой опыт, «много мелких ядер собра, и окова свинцем, и удари в други. И того боле в городе людеи побило». После третьего выстрела из бомбарды (похоже, что эту пушку только к концу июля доставили на позиции под Смоленском) «видя владыка, и воивода граднои (Михаил Бася? Thor), и пан Юрье Солоусовичь изнеможение градное и пагубу, и выиде из Смоленска на мост и нача бити челом великому князю, прося срока до завтрея», на Василий своего согласия не дал и приказал возобновить бомбардировку – он почувствовал слабость и колебания смолян и решил ковать железо, пока оно горячо.
Возобновление бомбардировки ускорило принятие смоленскими верхами решения о капитуляции. Еще 10 июля, вскоре после прибытия Василия III под свою «вотчину град Смоленск», к смолянам была отправлена жалованная грамота великого князя, в которой он обязывался «их пожаловати, держати в их старине, как их держал князь великий Витовт и иные прежние государеве их, по той утверженой грамоте, какову им дал свою утверженную грамоту Александр король…». Но, поскольку нам известно о том, что существовало по меньшей мере две жалованных грамоты, выданных Василием Смоленску смоленским мещанам и «всей земле» , то, видимо, с 10 июля вплоть до конца июля шло согласование текста грамоты и перечня тех прав, которые Василий соглашался предоставить смолянам. И бомбардировка 29 июля резко ускорила ход переговорного процесса. 30 июля 1514 г. (согласно сведениям С. Гурского ) М. Пивов «от владыки Варсунофья, и от князеи, и от боар, а мещан и от мещан и от черных людеи били челом с великим молением, чтобы велики государь пожаловал владыку Варсуновия и князеи, и бояр смоленскых, также и мещан и черных людеи, гнев свои государь на них утолил, и вины им отдал, что они противу его, государя, стояли…».
Обрадованный великий государь в ответ на такое «великое моление» изволил пожаловать смолян, продиктовав им условия капитуляции. Город принимал московского наместника (им был назначен боярин князь В.В. Шуйский), королевского наместника, воевода пана Ю. Сологуб и все те, кто не хотел служить московскому государю, отпускались на волю (великий князь, по словам летописца, «отпустил к королю и проводити их велел до Орши»), остальные же, в том числе «гетманы жолнерскыа и желныри», «били челом государю, чтобы государь их пожаловал, похотел их службы». На следующий день, 31 июля, «выехаша из града Смоленьска к великому князю к шатром многие князи и бояре смоленские очи великого князя видети и крест государю великому князю перед бояры целовати», присягая на верность Василию III. Одновременно с этим в Смоленск отправился воевода князь Д.В. Щеня со «многими воеводами и многими людми» приводит к присяге смолян – «князеи и бояр смоленскых, и мещан, и всех черных людеи». Смоленская эпопея Василия III подходила к закономерному концу – и в самом деле, смоляне, продемонстрировав достаточную стойкость и верность своему государю, дважды (а если вспомнить еще поход Дмитрия Жилки в 1502 г. – то и трижды) отразив приступы московских полков, вправе были ожидать от Сигизмунда помощи не только на словах, но и на деле. И, не получив этой помощи, смоленская верхушка решила попытаться спасти то, что еще можно было спасти, тем более что московский государь не скупился на обещания и действительно готов был «жаловать» смолян по их «старине». И 1 августа 1514 г. свершилось событие, которого ждал, но так и не дождался Иван III – «князь велики Василеи Иванович, всея Руси государь, с своею братьею и з бояры, со многими людьми своими, во град Смоленеск поеха, и въстретили его с кресты из града владыка смоленьскии Варсонофеи со архимандриты и со игумены, и со всеми священники, такоже князи и бояре, и мещане, и черные люди, и весь народ града Смоленьска въстретиша государя великого князя со многою любовью…». Торжественный молебен и обедня в «святеи соборнеи церкви Пречистеи богородици честнаго и славнаго ея Успения» завершили торжество обретения государем всея Руси своей «вотчины».
1-я Смоленская война (карта В. Темушева)...
Успех, одержанный Василием III в эти летние дни, стал самым большим его успехом на западном, литовском направлении за все годы его правления. И хотя война со взятием Смоленска не прекратилась (впереди была еще несчастная для русских битва под Оршей 8 сентября 1514 г., после которой литовцы попытались было вернуть Смоленск, рассчитывая на «пятую колонну» внутри города, и неудачная экспедиция королевской армии под Опочку в 1517 г., и столь же неудачная попытка «силы новгородской и псковской» овладеть Полоцком в следующем году, и взаимные набеги и опустошения пограничных территорий) и длилась еще без малого 8 лет, главная цель ее была достигнута.