Вспомнилось тут почему-то...
Из переписки ногайского бия Юсуфа с Tyrann'ом (наверно, потому, что получил "Орду самовольную" В.В. Трепавлова)...
Юсуф Ивану осенью 1551 г.:
"Юсуфово княжое слово государя от Бога от Бога почтеннаго многие Руси государю брату моему белому князю поклон. Слово наше то. Мы мусулманы, а ты хрестьянин, оба нас с тобою из начала от прежних дней в дружбе и в братстве были есмя, от упокоиников от прадеда нашего Идигия князя и от твоего прадеда от великого князя Василья, и по ся места в дружбе и в братстве были есмя. По тому ж обычаю, в дружбе будучи, послов посылаем и о здоровье своем тебе ведомо чиним. А про твое здоровье от твоего посла уведывали есмя. На нагаиском государстве мы здоровы будем, а на русском государстве ты здоров будешь (протокольная часть - брат наш Каролус всейский поздорову ли и пр. политесы...). И мы того чаяли, что дружба наша от дни прибудет, ажио дружба наша скудеет, потому что посылал есми к тебе человека своего, а приказал есми слово свое, чтоб тебе с Казанью помиритися (а вот это уже толстый намек на тонкие обстоятельства). А сколко ни есть доходов и взимков твоих, тот миньят на мне будет, так есми молвил. И ты того моего слова не принял да рать свою х Казани послал еси воевати (это ж надо -этот Василий Алибабаевич, редиска, нехороший человек..., чего удумал? На Казань свою рать вздумал послать! По Сахиб-Гирееву слову - "Казань - мои стол и земля моя, а учнеш ее воевати, и ты мне недруг лих будеш"). А у меня триста тысяч рати моей писмянои, а восмь у меня сынов моих, а по десяти тысяч у них своих людей есть. И тех моих осми сынов ни один на твоих людей не хаживали (опять толстый намек на тонкие обстоятельства! Сахиб-Гирей ведь Ивану писал в 1537 г., что де "А более ста тысяч рати у меня есть и возму, шед, из твоей земли по одной голове, сколько твоей земле убытка будет и сколько моей казне прибытка будет, и сколько мне поминков посылаешь, смети того, убыток свои которой более будет, то ли что своею волею пошлеш казну и что сколько войною такою возмут, гораздо собе о том помысли" Ну прямо как, скажи, потырена Юсуфом у Сахиб-Гирея идея-то). А что есми с тобою был в дружбе, за то крымской царь со мною в недружбе был. И тот недруг от сего прелестного света отшел (любопытно, любопытно, это ж Юсуфка на печальную судьбу Сахиб-Гирея намекает!). И после его на его место Девлет Киреи царь учинился. И тот царь посла своего к нам прислал и мирен с нами (Гм, а головы пленным ногаям резал Сахиб-Гирей, а Девлет-Гирей к этому никак не причастен). А слово его то: мы деи отселе пойдем, а вы бы деи оттоле пошли, так говорим. А мы на думах стоим (и cнова толстый намек!): в пословицах говорят, хотя деи у ково будет тысяча другов, и он деи их за одново имей, а одново деи недруга за тысячю имей. И ныне толко со мною похочешь быти в братстве, и ты по родству нашему брата нашего Алагкуват мирзу мне отдай. Да от сей год болшого нашего моллы, нашего Дервишалеева посолства, не принял еси, почему еси не принял (действительно, почему не принял - совсем Иван московский берега потерял? А про рать письмяную забыл?)? А прежних князей болших молл посолства приимал еси. Да моих пять слуг с Арыслановою ратью ходили да там попали, имяна им Баисуфу да Токтагул, да Малеи, да Бутак, да Кермень, и тех пяти прошу же, дружбе знамя то (А не отдашь - так на то есть рать письмяная..). Болшую казну нас для не потощишь и болшово боярина не присылаешь (Угу, ты мене уважаишь? А если уважаишь, то шли казну немедля, а то ведь, по сахиб-гирееву слову, "твою землю и твое государство возму, ино все мои люди сыти будут"). И тем речем каков ответ дашь, того отведати к счастливым твоим дверем пошлово своево человека Баибахту послал есми. А о сесь год просил есми Аллахкуват мирзу, и ты отказал, что он умер. А мы слышели, что он жив, и ты однолично ) ис поиманья его выпусти и отпусти (Своих не отдаем!). Ещо о Казани слово наше то. Помирився, Шигалея царя пошли..."
Иван Юсуфу в январе 1552 г.:
"Божиею милостию царя и великого князя Ивана Васильевича всеа Русии слово Юсуфу князю. Слово наше то. Прислал еси к нам своево человека Баибахтыя з грамотою. А в грамоте своей к нам писал еси, что еси на дружбе своей стоял. А мы бутто се на своем слове не устояли. И нам бы ныне на Казани учинити Шигалея царя. И мы к тебе своево добра николи не порушили. А о Казани есмя к тебе многижды писали, что тот юрт исстари наш, а взял ево дед наш своею саблею и нам тово юрта доставати (Ты ври-ври, да не завирайся - Федьке Быку чужого не надо, свое берем, заметь, только свое, отчинное!). А Сафакиреи царь пришол на тот юрт с крымскими людми без нашего ведома и многие нам недружбы учинил. И мы з Божьею волею недружбу мстили и тот свои юрт достали и своими людми укрепили (не хотел Сафакирей по хорошему - пришлось с ним по плохому. Имеющий уши - да услышит!). А которые крымцы и казанцы с Сафакиреем царем нам грубили, и те в наших руках померли, а люди ваши то видели (очень толстый намек, особенно толсто он звучит с учетом некоторых обстоятельств, рассмотренных ниже!). А Сафагиреев царев сын Утемеш Киреи царь за отца своего грубость ныне у нас на Москве. А мати ево Сююнбек царица к нам же приехала. А Шигалеи царь у себя ее держати не захотел. И мы тебя для дочерь твою Сююнбек царицу пожаловали великим своим жалованьем, платьем и ествою издоволили. А сына ее Утемеш Кирея царя ей же кормити дали. И вперед хотим ее за Шигалеем царем учинити. А Утемеш Киреи царь, как подростет, и мы ево хотим тогды юртом устроити. А по Сафакирееве цареве грубостию Сююнбек царице с сыном в таком нашем жалованье не пригоже было быти. Да то свое добро хотим учинити тебя для (читай, бий, и разумей - что тебя ждет, если грубить не перестанешь!). Да сказывал нам наш посол Петр Тургенев, что еси перед ним на шертнои грамоте нам правды не учинил и ему еси нечесть учинил ("которые крымцы и казанцы с Сафакиреем царем нам грубили, и те в наших руках померли" - нельзя грубить царю-батюшке, нельзя, а то ведь, неровен час...). И наше слово то. Толко хотети тебе с нами крепкие дружбы, и тебе нам правда учинити на шертнои записи, какову есмя тебе шертную запись посылали с своим послом с Петром Тургеневым. А послов тебе наших и гонцов жаловати и беречи и не имати у них ничево по тому ж, как мы ваших послов жалуем и бережем. А не учинишь к нам правды на записи, и нам твоей дружбе верити нелзе (а что с грубиянами бывает - ты и сам знаешь, люди твои то видели!). А ныне есмя твоего Баибахтыя к тебе отпустили. А с ним вместе послали есмя к тебе своих казаков Семена Тутаева с таварищи. И ты бы перед тем нашим казаком правду учинил. А не учинишь перед ним правды, и нам вперед к тебе послов своих и гонцов не посылати за то, что еси нашему послу Петру нечесть учинил и грабил (других послов дождешься, которые тебя научат вежливости и каку не грубить уважаемому человеку!). А что еси писал к нам о Аллахкувате, и мы к тебе и не одинова писывали, что Аллахкуват умер. И о мертвом что уж и писати, а безлепичным речем чему потокати? А наше тебе слово то: хто, на наши украины войною пришед, в руки нам попадет, и тому живота не будет (это уже не намек, а прямое слово - что ждет письмяную рать... "Сухов, говоришь? Щас мы поглядим, какой это Сухов...!" ). Так бы еси ведал".
P.S. Кстати, про грубость и насколько недешево она обходится:
P.P.S. Не прошло и трех лет, как у ногаев началась "большая заворошня", и грубиян Юсуф был убит братом своим Исмаилом, и не без участия Москвы...
Юсуф Ивану осенью 1551 г.:
"Юсуфово княжое слово государя от Бога от Бога почтеннаго многие Руси государю брату моему белому князю поклон. Слово наше то. Мы мусулманы, а ты хрестьянин, оба нас с тобою из начала от прежних дней в дружбе и в братстве были есмя, от упокоиников от прадеда нашего Идигия князя и от твоего прадеда от великого князя Василья, и по ся места в дружбе и в братстве были есмя. По тому ж обычаю, в дружбе будучи, послов посылаем и о здоровье своем тебе ведомо чиним. А про твое здоровье от твоего посла уведывали есмя. На нагаиском государстве мы здоровы будем, а на русском государстве ты здоров будешь (протокольная часть - брат наш Каролус всейский поздорову ли и пр. политесы...). И мы того чаяли, что дружба наша от дни прибудет, ажио дружба наша скудеет, потому что посылал есми к тебе человека своего, а приказал есми слово свое, чтоб тебе с Казанью помиритися (а вот это уже толстый намек на тонкие обстоятельства). А сколко ни есть доходов и взимков твоих, тот миньят на мне будет, так есми молвил. И ты того моего слова не принял да рать свою х Казани послал еси воевати (это ж надо -
Иван Юсуфу в январе 1552 г.:
"Божиею милостию царя и великого князя Ивана Васильевича всеа Русии слово Юсуфу князю. Слово наше то. Прислал еси к нам своево человека Баибахтыя з грамотою. А в грамоте своей к нам писал еси, что еси на дружбе своей стоял. А мы бутто се на своем слове не устояли. И нам бы ныне на Казани учинити Шигалея царя. И мы к тебе своево добра николи не порушили. А о Казани есмя к тебе многижды писали, что тот юрт исстари наш, а взял ево дед наш своею саблею и нам тово юрта доставати (Ты ври-ври, да не завирайся - Федьке Быку чужого не надо, свое берем, заметь, только свое, отчинное!). А Сафакиреи царь пришол на тот юрт с крымскими людми без нашего ведома и многие нам недружбы учинил. И мы з Божьею волею недружбу мстили и тот свои юрт достали и своими людми укрепили (не хотел Сафакирей по хорошему - пришлось с ним по плохому. Имеющий уши - да услышит!). А которые крымцы и казанцы с Сафакиреем царем нам грубили, и те в наших руках померли, а люди ваши то видели (очень толстый намек, особенно толсто он звучит с учетом некоторых обстоятельств, рассмотренных ниже!). А Сафагиреев царев сын Утемеш Киреи царь за отца своего грубость ныне у нас на Москве. А мати ево Сююнбек царица к нам же приехала. А Шигалеи царь у себя ее держати не захотел. И мы тебя для дочерь твою Сююнбек царицу пожаловали великим своим жалованьем, платьем и ествою издоволили. А сына ее Утемеш Кирея царя ей же кормити дали. И вперед хотим ее за Шигалеем царем учинити. А Утемеш Киреи царь, как подростет, и мы ево хотим тогды юртом устроити. А по Сафакирееве цареве грубостию Сююнбек царице с сыном в таком нашем жалованье не пригоже было быти. Да то свое добро хотим учинити тебя для (читай, бий, и разумей - что тебя ждет, если грубить не перестанешь!). Да сказывал нам наш посол Петр Тургенев, что еси перед ним на шертнои грамоте нам правды не учинил и ему еси нечесть учинил ("которые крымцы и казанцы с Сафакиреем царем нам грубили, и те в наших руках померли" - нельзя грубить царю-батюшке, нельзя, а то ведь, неровен час...). И наше слово то. Толко хотети тебе с нами крепкие дружбы, и тебе нам правда учинити на шертнои записи, какову есмя тебе шертную запись посылали с своим послом с Петром Тургеневым. А послов тебе наших и гонцов жаловати и беречи и не имати у них ничево по тому ж, как мы ваших послов жалуем и бережем. А не учинишь к нам правды на записи, и нам твоей дружбе верити нелзе (а что с грубиянами бывает - ты и сам знаешь, люди твои то видели!). А ныне есмя твоего Баибахтыя к тебе отпустили. А с ним вместе послали есмя к тебе своих казаков Семена Тутаева с таварищи. И ты бы перед тем нашим казаком правду учинил. А не учинишь перед ним правды, и нам вперед к тебе послов своих и гонцов не посылати за то, что еси нашему послу Петру нечесть учинил и грабил (других послов дождешься, которые тебя научат вежливости и каку не грубить уважаемому человеку!). А что еси писал к нам о Аллахкувате, и мы к тебе и не одинова писывали, что Аллахкуват умер. И о мертвом что уж и писати, а безлепичным речем чему потокати? А наше тебе слово то: хто, на наши украины войною пришед, в руки нам попадет, и тому живота не будет (это уже не намек, а прямое слово - что ждет письмяную рать... "Сухов, говоришь? Щас мы поглядим, какой это Сухов...!" ). Так бы еси ведал".
P.S. Кстати, про грубость и насколько недешево она обходится:
P.P.S. Не прошло и трех лет, как у ногаев началась "большая заворошня", и грубиян Юсуф был убит братом своим Исмаилом, и не без участия Москвы...