Источниковедческий размышлизм...
Пока ездишь туда-сюда-обратно с работы на работу, от нечего делать (ну не смотреть же на ворон, точнее, грачей - они у нас вместо ворон уже который год живут, и до того оборзели, что даже на зиму не желают улетать в теплые края) сидишь и измышляешь всякие там ереси. И вот любопытная ересь случилась на днях...
Как-то не очень давно писал я про нечто вроде гневной филиппики на г-на Мединского (а ему хоть бы хны, как с гуся вода). И там я высказал сомнения относительно того, насколько адекватно Р. Ченслер описал военные обычаи московитов. Суть претензии, если кратко, была в том, что оный Рицерт не был очевидцем описуемого, а его рассказ - суть не его рассказ, а существенно переработанный и дополненный (явно с опорой на Герберштейна) Кл. Адамсом доклад Ченслера. Я еще тогда пообещал попробовать сопоставить текст Герберштейна и Ченслера/Адамса, но пока это обещание не выполнил (по грехам моим, но все же не оставил этого намерения).
Эта идея на днях получила дальнейшее развитие. Понятно, что при осутствии основательной источниковой базы по истории русского военного дела эпохи Tyrann'a всякое лыко будет в строку, и даже гнилое, но все же... Одним словом, возник у меня вопрос - а насколько точны описания военных обычаев московитов, оставленные интуристами? И тут я снова не удержусь и не приведу мое излюбленное высказывание В.М. Тюленева, указывал на необходимость «преодолеть традиционный функциональный подход современных историков к произведениям исторической прозы, перестать видеть в них исключительно поставщиков информации и оценивать античного или средневекового историка (в нашем случае – писателя эпохи Ренессанса и раннего Нового времени – Thor) только по его «честности», «непредвзятости», «аккуратности в отборе информации». Представляется более важным, что каждый писатель, бравшийся за перо историка, обладал некоторой суммой взглядов на прошлое и настоящее, философией истории, исходя из которой, он и организовывал исторический материал…»/ К этому добавим мнение другого отечественного исследователя, А.И. Миллера, коий, касаясь конструируемых в сознании книжников-интеллектуалов образов окружающего мира, «ментальных карт», отмечал, что «мы знаем, что они (ментальные карты – Thor) тенденциозны, знаем, что оптика наблюдателей во многом предопределена господствующими дискурсами (той самой «философией истории, о которой как критерии для отбора материала писал В.М. Тюленев – Thor)…».
Одним словом, читая мемуары интуристов, мы видим даже не субъективный образ Московии, а некую сферическую Московию в вакууме, какой она должна быть с точки зрения господствующего на вто время дискурса (а дискурс в общем-то выстраивается четкий - это или благородный дикарь, нуждающийся и даже страждущий того, чтобы его срочно окультурили и цивилизовали интуристы, или же, со второй половины века - мрачный обитатель Мордора, одержимый желанием morden, brennen und rauben, этакий схизматический турок).
Безусловно, я не собираюсь утверждать, что в интуристовых записках сплошь и рядом недостоверная информация, но вот есть серьезные сомнения относительно ее качества. Почему? А вот вопрос, на который я пока не нашел удовлетрительного ответа: каковы были их источники информации, откуда они черпали необходимые для составления описания факты и впечатления? Постоянных дипломатических представительств в Москве в то время иностранные державы не имели, военных атташе, аккредитованных при московском дворе – тем более, на маневры иностранных дипломатов не приглашали (в лучшем случае могли пригласить на парад или смотр царских воинников пред светлым ликом самого государя - примеры тому имеются), тем более не брали с собой в походы, где иностранные гости могли воочию понаблюдать за тем, как бьются с государевыми неприятелями русские служилые люди. Самих послов в Москве держали под довольно жестким контролем и неусыпным наблюдением. Выходит, что интересующие их сведения иностранные наблюдатели могли получить двумя путями.
С одной стороны, они могли почерпнуть интересующие их сведения из официальных источников, т.е. могли видеть и слышать лишь то, что хотели им продемонстрировать и внушить сами московиты, либо пробавляться слухами и рассказами тех, кто мог убедиться на себе в том, как русские умеют воевать. А уж что-что, а пыль в глаза московиты пускать умели. Классическим примером тому могут служить слова, произнесенные в 1656 г. русским послом И.И. Чемодановым в беседе с герцогом Козимо Медичи: «У Великого государя нашего, у Его Царскаго Величества, против Его Государских недругов рать сбирается многая и несчетная, и строенье многое, различными ученьи и строеньем: перво, устроены многие тысячи копейных рот, гусарскаго строю; а иныя многия тысячи устроены конныя с огненным боем, рейтарскаго строю; а иныя многияж тысячи устроены драгунским строем, с большими мушкеты; а иныя многие тысячи устроены салдатским строем: и над теми надо всеми устроены начальные люди: генералы, и полковники, и подполковники, и мойоры, и всякие начальные люди по чинам. А Низовая сила, казанская, и астраханская, и сибирская, и иных многих государств, Его Царскаго Величества, сбирается многая несчетная рать, и бьются конныя лучным боем; а большаго и меньшаго Нагаю татарове и башкирцы и калмыки бьются лучным же боем: и стрельцов московских устроено на Москве сорок тысяч, опричь городовых; а бой у них салдатского строенья. А донские и терские и яицкие козаки бьются огненным боем и запорожские черкасы бьются лучным и огненным боем. А государевых городов дворяне, и дети боярские, и всяких чинов люди, те бьются розным обычаем, лучным и огненным боем, и кто к которому бою навычен. А Его Царскаго Величества, Его Государева полку спальники, и стольники, и страпчие, и дворяне московские, и жильцы, те бьются своим обычаем; только у них бою, что под ними аргамаки резвы, да сабли у них востры: на которое место не приедут, никакие полки против их нестоят; то у Великого Государя нашего и строенье…».
Можно, конечно, возразить, что эта похвальба была произнесена в середине XVII в., и какое она имеет отношение к Tyrann'овым временам, но нетрудно заметить, что Чемоданов лишь продолжил традицию заложенную русскими послами в конце XV – начале XVI вв., при Иване III и его сыне Василии. Так, в 1486 г. московский посол Георг Перкамота в разговоре с миланским герцогом Галеаццо Сфорца заявил, что когда его государь «хочет выступить с конницей в какой-нибудь поход, через 15 дней в его распоряжение предоставляются в каждом городе и деревне намеченные и выделенные для него люди, по каждой провинции, так что всего вместе собираются двести и триста тысяч коней и что оплачиваются они общинами, городами и деревнями в течение всего времени, на которое названный их господин хочет их занять и что в отдельных случаях может быть выставлено еще большее количество пеших, которых употребляет для защиты и охраны городов и важных мест и проходов, где должны проходить пехота и конница его, и для сопровождения обозов с продовольствием». Спустя сорок лет другой московский дипломат, Д. Герасимов, заявил в Риме, что его государь способен выставить армию в 150 тыс. всадников. И как тут не вспомнить царский наказ служилым людям, «кого из них притчею воинские люди на розгром возмут и учнут про вести розспрашивати», и те ратные люди, попавшие в полон, должны были сказывать неприятелям, что де «по городам стоят воеводы со многими людми, и литва, и немцы и татарови казанские и свияжские и мещерских и всех понизовых городов и многие стрелцы и казаки с вогненным боем», а в других городах стоят де «бояре и воевод, а с ними дворяне и дети боярские и литва и немцы и всякие иноземцы многих земель и многие стрелцы и казаки донские и волжские и черкасы с вогненным боем»!
С другой стороны, сведения о том, что представляет из себя московское воинство, иностранцы могли узнать из разговоров, слухов, да, наконец, из бесед с теми, кто имел возможность лично убедиться в том, что представляют собой московиты в походах и боях (не будем забывать и пресловутые "летучие листки". Пример - см. здесь). Правда, и в первом, и во втором случае источники были не самые надежные, и конструируемый на столь шатких основаниях европейцами образ московского воинника неизбежно должен был представлять более или менее искусную компиляцию, в зависимости от способностей автора, составленную из самых разнообразных, порой заведомо недостоверных сведений, полученных из вторых-третьих рук.И на эти довольно шаткие основания накладывался тот самый господствующий в западноевропейской интеллектуальной среде дискурс, «философия истории». Не вдаваясь в подробности, процитируем А.И. Филюшкина. Он писал, что «и в развитое Средневековье, и в Возрождение европеец (носитель самоидентичности жителя «христианского мира») четко и осознанно отличал себя от неевропейца, и тем более от обитателя Востока» (ага, и этот пост родился под впечатлением от прочитанного). А в основе этого дискурса, коий стал той исходной «матрицей», на основе которой конструировалась европейцами «ментальная карта» Московии, лежала античная традиция со свойственной ей антиномиями «Европа – Азия» и «эллины/римляне – варвары». А варвар - это варвар... В общем, в сомненьях больших пребываю я...
Как-то не очень давно писал я про нечто вроде гневной филиппики на г-на Мединского (а ему хоть бы хны, как с гуся вода). И там я высказал сомнения относительно того, насколько адекватно Р. Ченслер описал военные обычаи московитов. Суть претензии, если кратко, была в том, что оный Рицерт не был очевидцем описуемого, а его рассказ - суть не его рассказ, а существенно переработанный и дополненный (явно с опорой на Герберштейна) Кл. Адамсом доклад Ченслера. Я еще тогда пообещал попробовать сопоставить текст Герберштейна и Ченслера/Адамса, но пока это обещание не выполнил (по грехам моим, но все же не оставил этого намерения).
Эта идея на днях получила дальнейшее развитие. Понятно, что при осутствии основательной источниковой базы по истории русского военного дела эпохи Tyrann'a всякое лыко будет в строку, и даже гнилое, но все же... Одним словом, возник у меня вопрос - а насколько точны описания военных обычаев московитов, оставленные интуристами? И тут я снова не удержусь и не приведу мое излюбленное высказывание В.М. Тюленева, указывал на необходимость «преодолеть традиционный функциональный подход современных историков к произведениям исторической прозы, перестать видеть в них исключительно поставщиков информации и оценивать античного или средневекового историка (в нашем случае – писателя эпохи Ренессанса и раннего Нового времени – Thor) только по его «честности», «непредвзятости», «аккуратности в отборе информации». Представляется более важным, что каждый писатель, бравшийся за перо историка, обладал некоторой суммой взглядов на прошлое и настоящее, философией истории, исходя из которой, он и организовывал исторический материал…»/ К этому добавим мнение другого отечественного исследователя, А.И. Миллера, коий, касаясь конструируемых в сознании книжников-интеллектуалов образов окружающего мира, «ментальных карт», отмечал, что «мы знаем, что они (ментальные карты – Thor) тенденциозны, знаем, что оптика наблюдателей во многом предопределена господствующими дискурсами (той самой «философией истории, о которой как критерии для отбора материала писал В.М. Тюленев – Thor)…».
Одним словом, читая мемуары интуристов, мы видим даже не субъективный образ Московии, а некую сферическую Московию в вакууме, какой она должна быть с точки зрения господствующего на вто время дискурса (а дискурс в общем-то выстраивается четкий - это или благородный дикарь, нуждающийся и даже страждущий того, чтобы его срочно окультурили и цивилизовали интуристы, или же, со второй половины века - мрачный обитатель Мордора, одержимый желанием morden, brennen und rauben, этакий схизматический турок).
Безусловно, я не собираюсь утверждать, что в интуристовых записках сплошь и рядом недостоверная информация, но вот есть серьезные сомнения относительно ее качества. Почему? А вот вопрос, на который я пока не нашел удовлетрительного ответа: каковы были их источники информации, откуда они черпали необходимые для составления описания факты и впечатления? Постоянных дипломатических представительств в Москве в то время иностранные державы не имели, военных атташе, аккредитованных при московском дворе – тем более, на маневры иностранных дипломатов не приглашали (в лучшем случае могли пригласить на парад или смотр царских воинников пред светлым ликом самого государя - примеры тому имеются), тем более не брали с собой в походы, где иностранные гости могли воочию понаблюдать за тем, как бьются с государевыми неприятелями русские служилые люди. Самих послов в Москве держали под довольно жестким контролем и неусыпным наблюдением. Выходит, что интересующие их сведения иностранные наблюдатели могли получить двумя путями.
С одной стороны, они могли почерпнуть интересующие их сведения из официальных источников, т.е. могли видеть и слышать лишь то, что хотели им продемонстрировать и внушить сами московиты, либо пробавляться слухами и рассказами тех, кто мог убедиться на себе в том, как русские умеют воевать. А уж что-что, а пыль в глаза московиты пускать умели. Классическим примером тому могут служить слова, произнесенные в 1656 г. русским послом И.И. Чемодановым в беседе с герцогом Козимо Медичи: «У Великого государя нашего, у Его Царскаго Величества, против Его Государских недругов рать сбирается многая и несчетная, и строенье многое, различными ученьи и строеньем: перво, устроены многие тысячи копейных рот, гусарскаго строю; а иныя многия тысячи устроены конныя с огненным боем, рейтарскаго строю; а иныя многияж тысячи устроены драгунским строем, с большими мушкеты; а иныя многие тысячи устроены салдатским строем: и над теми надо всеми устроены начальные люди: генералы, и полковники, и подполковники, и мойоры, и всякие начальные люди по чинам. А Низовая сила, казанская, и астраханская, и сибирская, и иных многих государств, Его Царскаго Величества, сбирается многая несчетная рать, и бьются конныя лучным боем; а большаго и меньшаго Нагаю татарове и башкирцы и калмыки бьются лучным же боем: и стрельцов московских устроено на Москве сорок тысяч, опричь городовых; а бой у них салдатского строенья. А донские и терские и яицкие козаки бьются огненным боем и запорожские черкасы бьются лучным и огненным боем. А государевых городов дворяне, и дети боярские, и всяких чинов люди, те бьются розным обычаем, лучным и огненным боем, и кто к которому бою навычен. А Его Царскаго Величества, Его Государева полку спальники, и стольники, и страпчие, и дворяне московские, и жильцы, те бьются своим обычаем; только у них бою, что под ними аргамаки резвы, да сабли у них востры: на которое место не приедут, никакие полки против их нестоят; то у Великого Государя нашего и строенье…».
Можно, конечно, возразить, что эта похвальба была произнесена в середине XVII в., и какое она имеет отношение к Tyrann'овым временам, но нетрудно заметить, что Чемоданов лишь продолжил традицию заложенную русскими послами в конце XV – начале XVI вв., при Иване III и его сыне Василии. Так, в 1486 г. московский посол Георг Перкамота в разговоре с миланским герцогом Галеаццо Сфорца заявил, что когда его государь «хочет выступить с конницей в какой-нибудь поход, через 15 дней в его распоряжение предоставляются в каждом городе и деревне намеченные и выделенные для него люди, по каждой провинции, так что всего вместе собираются двести и триста тысяч коней и что оплачиваются они общинами, городами и деревнями в течение всего времени, на которое названный их господин хочет их занять и что в отдельных случаях может быть выставлено еще большее количество пеших, которых употребляет для защиты и охраны городов и важных мест и проходов, где должны проходить пехота и конница его, и для сопровождения обозов с продовольствием». Спустя сорок лет другой московский дипломат, Д. Герасимов, заявил в Риме, что его государь способен выставить армию в 150 тыс. всадников. И как тут не вспомнить царский наказ служилым людям, «кого из них притчею воинские люди на розгром возмут и учнут про вести розспрашивати», и те ратные люди, попавшие в полон, должны были сказывать неприятелям, что де «по городам стоят воеводы со многими людми, и литва, и немцы и татарови казанские и свияжские и мещерских и всех понизовых городов и многие стрелцы и казаки с вогненным боем», а в других городах стоят де «бояре и воевод, а с ними дворяне и дети боярские и литва и немцы и всякие иноземцы многих земель и многие стрелцы и казаки донские и волжские и черкасы с вогненным боем»!
С другой стороны, сведения о том, что представляет из себя московское воинство, иностранцы могли узнать из разговоров, слухов, да, наконец, из бесед с теми, кто имел возможность лично убедиться в том, что представляют собой московиты в походах и боях (не будем забывать и пресловутые "летучие листки". Пример - см. здесь). Правда, и в первом, и во втором случае источники были не самые надежные, и конструируемый на столь шатких основаниях европейцами образ московского воинника неизбежно должен был представлять более или менее искусную компиляцию, в зависимости от способностей автора, составленную из самых разнообразных, порой заведомо недостоверных сведений, полученных из вторых-третьих рук.И на эти довольно шаткие основания накладывался тот самый господствующий в западноевропейской интеллектуальной среде дискурс, «философия истории». Не вдаваясь в подробности, процитируем А.И. Филюшкина. Он писал, что «и в развитое Средневековье, и в Возрождение европеец (носитель самоидентичности жителя «христианского мира») четко и осознанно отличал себя от неевропейца, и тем более от обитателя Востока» (ага, и этот пост родился под впечатлением от прочитанного). А в основе этого дискурса, коий стал той исходной «матрицей», на основе которой конструировалась европейцами «ментальная карта» Московии, лежала античная традиция со свойственной ей антиномиями «Европа – Азия» и «эллины/римляне – варвары». А варвар - это варвар... В общем, в сомненьях больших пребываю я...